Чтение онлайн

Все кончилось разводом и разделом имущества. Леди Байрон покинула лондонское жилище на Пикадилли, 13, и с маленькой дочкой отправилась в Кирби. Байрон никогда больше их не видел. Но, покидая Англию, он написал письмо Анабелле: «Я уезжаю, уезжаю далеко, и мы с тобой уже не встретимся ни на этом, ни на том свете… Если со мной что-то случится, будь добра к Аугусте, а если и она к тому времени станет прахом, то к ее детям».

25 апреля 1816 года Джордж Гордон Байрон покидает берега Альбиона.

Так описывает свое отплытие Байрон в поэме о Чайльд Гарольде.

Вначале он жил в Женеве вместе со своим другом — поэтом Перси Биши Шелли и его молодой женой Мэри. Здесь, оставаясь верным себе, он соблазнил сестру Мэри — Клэр Клэрмонт, которая забеременела от него. И, бросив ее, отправился в Венецию. Нет, положительно Байрон не приносил женщинам счастья. О своих «подвигах» он неизменно писал Аугусте в Англию: «Я испытал столько ненависти, что не худо бы для разнообразия посмотреть, что такое любовь».

В Венеции Байрон прожил с перерывами два года, написав третий акт «Манфреда» и сатирическое произведение «Беппо», которое можно считать предшественником такого шедевра, как «Дон Жуан». Творческие порывы перемежаются у поэта, как обычно, с любовными порывами. Он завел сразу несколько романов с прекрасными итальянками, которые отнюдь не принадлежали к высшему обществу. Байрон не скрывает своих многочисленных связей, ему даже доставляет удовольствие слышать ропот своего сословия. Вызов обществу — это привычное его состояние.

На одном из светских приемов Байрон знакомится с молодой и красивой Терезой Гвиччиоли, дочерью и сестрой известных заговорщиков графов Гамба. «Тициановская блондинка с прекрасными зубами, густыми локонами и чудесной фигурой», Тереза чем-то напоминает ему Аугусту. К тому же она пылкая патриотка, и это импонирует свободолюбивому английскому поэту. Она замужем, но ради Байрона разводится со своим старым мужем. Байрон серьезно подумывает о женитьбе на ней.

«Я люблю тебя, — писал он графине Гвиччиоли 25 августа 1819 года, — и ты любишь меня, по крайней мере так говоришь ты и так действуешь, словно любишь меня, что при всяких обстоятельствах является для меня огромным утешением. Я же не только люблю, я не могу перестать тебя любить…»

Он любит, но не забывает своей Аугусты, которой регулярно сообщает о всех своих сердечных маршрутах и адресатах.

Последнее место действия любовного романа с Терезой — город Пиза, куда ссылают семейство Гамба.

Чем еще занимался в Италии Байрон? Вот одна из записей в дневнике, датированная 17 января 1821 года:

«Ездил по лесу — стрелял — обедал. Получил связку книг из Англии и Ломбардии — английских, итальянских, французских и латинских. До восьми читал, пошел в гости.

Сегодня верхом не ездил, так как почта пришла с опозданием. Читал письма — получил всего две газеты вместо двенадцати, которые ожидал. Поручил Леге написать Галиньяни об этой небрежности и добавил поскриптум. Пообедал.

В восемь собирался выйти из дома. Явился Лега с письмом относительно одного неоплаченного счета из Венеции, который я считал давным-давно оплаченным. Я пришел в такое бешенство, что едва не потерял сознания. С тех пор чувствую себя больным. Поделом мне за мою глупость — но как было не рассердиться на этих мошенников? Впрочем, счет всего на двадцать пять фунтов».

Любопытно, правда? Великий поэт и великий любовник в быту.

Новые отношения с графиней Гвиччиоли зашли в тупик. Она стала надоедать Байрону своей ревностью и сентиментальностью. И еще одно обстоятельство: пока она была замужем и приходилось скрывать свою связь, это волновало Байрона, но как только Тереза оказалась свободной и беспрепятственно доступной, страсть быстро увяла в атмосфере покоя и повседневности. К тому же Байрона увлекла новая идея: свобода Греции.

3 августа 1823 года после долгого и опасного плавания он прибывает в Кефалонию. Здесь разворачивает активную деятельность: набирает добровольческие отряды, лично участвует в строевой подготовке солдат, разрабатывает планы военных действий. Затем переезжает в Миссолонги, поближе к боевым действиям. Вдохновляет. Организует. Участвует.

В день своего 36-летия, 22 января 1824 года, в Миссолонгах, он пишет стихи:

Байрон чувствует, что конец его близок. «Я должен довести дело греков до конца — или оно меня», — шутит он. Но на самом деле ему не до шуток. Победа, за которую он борется, на самом деле кажется ему призрачной. Психика его расшатана. Здоровье доставляет массу неприятностей. Как следствие неразборчивых связей — гонорея, «проклятие Венеры», как он ее называл.

Короче говоря, Байрон, как и чуть позднее Пушкин, его российский собрат, сам жаждал гибели. Александр Сергеевич нашел ее в дуэли, а Джорджа Гордона Байрона подстерегла злокачественная лихорадка на болотах Миссолонги.

19 апреля 1824 года в возрасте 36 лет и 3 месяцев лорд Байрон скончался. Агония его была мучительной. Умирая, он якобы сказал:

— Думаете, я дорожу жизнью? Вздор! Разве я не взял от нее все возможное и невозможное?

Игорь Северянин поместил Байрона в свой цикл «Медальоны»:

Лорда Байрона хоронили как воина. Гроб был покрыт черным плащом, на крышке лежали шлем, меч и лавровый венок.

Вот и все, пожалуй, о Байроне — поэте-воине, если, конечно, рассказывать коротко. Но он обладал еще и способностью аналитически мыслить, а этой чертой обладают далеко не все поэты и практически никто из воинов.

В дневнике Байрона от 28 января 1821 года есть приписка, имеющая подзаголовок «Еще одна мысль». Интересно с ней познакомиться. Вот она:

«Отчего на вершине всех человеческих стремлений и успехов светских, общественных, любовных, честолюбивых и даже стяжательских — примешиваются некоторое сомнение и печаль — страх перед грядущим — сомнение в настоящем — воспоминания о прошлом, заставляющие предугадывать будущее? (Лучший из предсказателей Будущего — это Прошедшее.) Отчего все это? Не ведаю. Быть может, потому, что на вершине мы более всего подвержены головокружению и что с большой высоты падать страшнее — чем выше, тем ужаснее и величественнее. Мне кажется поэтому, что страх отчасти относится к ощущениям приятным; Надежда, во всяком случае, к ним относится; а разве бывает Надежда без примеси страха где-то в глубине? А что может быть сладостнее Надежды? И если бы не Надежда, где было бы будущее? — в аду. Где находится настоящее, говорить бесполезно, большинство из нас и без того это знает. Что касается прошедшего — что остается от него в памяти? Обманутые надежды; во всех делах людских мы видим Надежду — Надежду — Надежду. Любого обладания нам хватает на шестнадцать минут, хоть я их и не считал. Откуда бы мы ни начинали, мы знаем, где все должно окончиться. Но что из того, что мы знаем? Люди не становятся от этого ни лучше, ни мудрее. Во время ужасов чумы люди были еще более жестоки и развратны, чем всегда. Тайна сия велика. Я чувствую почти все, но ничего не знаю…»

И еще одна запись из января 1821 года, с изрядной долей печали:

«Течение веков меняет все в мире… За исключением самого человека, который всегда был и будет жалкой тварью. Бесконечное многообразие жизней не ведет ни к чему иному, кроме как к смерти, а бесконечность желаний приводит всего-навсего к разочарованию…»

То есть к байронизму. Ну, что ж, Байрон есть Байрон.