Чтение онлайн

«Вы должны сейчас же пойти со мной к Гитлеру и убедить его прекратить военные действия», – потребовал Гудериан.

Но Гиммлер оказался на это не способен.

«Мой дорогой генерал-полковник, – четко ответил он. – Еще слишком рано думать об этом».

Гудериану стало противно. Он понял, что доказывать Гиммлеру что-либо бессмысленно. «С этим человеком уже ничего нельзя было сделать, – пишет он в своих мемуарах. – Он слишком боялся Гитлера».

Двадцать второго марта Гиммлер собрал в Пренцлау штабных начальников и стенографистов и в присутствии Хейнрици продиктовал отчет о боевых действиях за период своего командования. Чем дольше он говорил, тем больше эта претенциозная сцена прощания напоминала театр абсурда. По профессиональному мнению Хейнрици, «за четыре месяца Гиммлер так и не разобрался в базовых принципах управления войсками». Через два часа его речь стала настолько бессвязной, что стенографисты перестали понимать, что он говорит, и вслед за офицерами штаба попытались уклониться от продолжения работы. Хейнрици самому не терпелось поскорее отправиться на фронт, и телефонный звонок наконец избавил его от мучений: генерал Буссе, один из фронтовых командиров, оказался в тяжелом положении и хотел поговорить с главнокомандующим. Гиммлер тотчас передал трубку Хейнрици.

«Теперь здесь командуете вы, – сказал он. – Вы и отдавайте ему приказы»36.

В конце совещания Хейнрици осторожно спросил Гиммлера о возможности мирных переговоров с западными союзниками. Гиммлер не сказал ничего конкретного, но намекнул, что предпринимает определенные шаги.

В хаосе последних месяцев войны многие вели переговоры с союзными державами, надеясь после капитуляции предстать в более благоприятном свете. Среди них был один из высших руководителей СС Карл Вольф, который до 1943 года служил гиммлеровским офицером-координатором при штабе Гитлера, а затем был назначен боевым губернатором Северной Италии. В начале марта он отправился в Швейцарию и попытался через Аллена Даллеса договориться о капитуляции германских войск в Италии. Ему, однако, не удалось встретиться в Цюрихе с эмиссарами генерала Александера, так как Вольф не рискнул признаться Гиммлеру в истинной цели своей миссии. Вместо этого он сделал вид, будто добивается этих встреч исключительно с целью обмена пленными, что, по мнению Гиммлера, было прерогативой Кальтенбруннера. На какое-то время дело зашло в тупик, но Вольф не терял надежды и терпеливо ждал своего часа в надежде перехитрить Кальтенбруннера и снова начать действовать от своего имени.

Довольно трудно разобраться, что на самом деле стояло за попытками выйти на контакт с представителями союзных держав, которые предпринимались за спиной Гитлера многими членами нацистской верхушки. Представляется, что основными мотивами для подобных действий служили главным образом отчаяние или сугубо личные интересы. Так, на процессе в Нюрнберге бывший нацистский гауляйтер Вены Балдур фон Ширах показал, что Гиммлер лично приезжал в Вену в конце марта, чтобы организовать эвакуацию евреев в лагеря Линц и Маутхаузен.

«Я хочу, чтобы работающих на заводах и фабриках евреев перевезли на корабле или автобусе в Линц или Маутхаузен, – приказал рейхсфюрер. – Создайте им самые благоприятные условия и окажите лучшую медицинскую помощь. Пожалуйста, позаботьтесь об этих евреях. Они – мое самое надежное капиталовложение».

В результате этого и других заявлений рейхсфюрера у Шираха сложилось стойкое впечатление, что Гиммлер пытается «искупить свои грехи хорошим обращением с евреями»37. Несмотря на это, уцелевшим венским евреям пришлось идти в Маутхаузен пешком.

В первой половине апреля Гиммлер часто бывал в Гогенлихене. Второго числа он вторично встретился здесь с Бернадоттом. На встрече присутствовал и Шелленберг, который впоследствии свидетельствовал, что Гиммлер выглядел подавленным и нервным, но настаивал на продолжении войны. Несмотря на это, он согласился освободить часть скандинавских заключенных, но подчеркнул, что выпустит не всех сразу, иначе, как он выразился, «это привлечет излишнее внимание». Как видно, Гиммлер по-прежнему боялся Гитлера, который, казалось, каким-то мистическим образом управлял его действиями и помыслами даже на расстоянии. Впрочем, впоследствии – в записках, которые он передавал через Шелленберга, – Гиммлер выражал надежду, что, если с фюрером что-нибудь случится, Бернадотт тотчас свяжется с союзниками от его имени. Бернадотт, однако, предупредил Шелленберга, что союзные державы никогда не пойдут на переговоры с главой СС – с человеком, которого весь цивилизованный мир считал главным создателем системы массового уничтожения людей.

К началу апреля Геббельс тоже понял, что концентрационные лагеря могут стать самым серьезным доказательством преступлений нацистского режима. «Боюсь, Гиммлер не осознает, какую опасность представляют для нас его концлагеря, – сказал он фон Овену, который записал эти слова в своем дневнике. – Страшно подумать, что произойдет, если они окажутся… в руках противника. Визга, во всяком случае, будет много!»

В апреле передовые подразделения армии союзников действительно освободили Бельзен, Бухенвальд и Дахау. Гиммлер был совершенно уверен, что проявил исключительную человечность, не взорвав лагеря вместе с заключенными задолго до того, как союзники их захватят, однако его жест никто так и не оценил по достоинству. Картина, представшая глазам английских и американских солдат, была ужасающей – еще никогда условия содержания в лагерях не были столь бесчеловечными. Голод, болезни, скученность привели к тому, что и в бараках, и в казармах охраны царила атмосфера безнадежности, равнодушия и беспомощного бездействия. Некоторые узники медленно умирали, но никто не мог и не хотел облегчить их страдания. Так миру впервые стало ясно, что человек двадцатого столетия может сделать с другим человеком во имя расовой чистоты.

Первые британцы вступили в Бельзен 15 апреля. Бухенвальд Кальтенбруннер приказал эвакуировать, и эвакуация, по свидетельству Шелленберга, действительно началась 3 апреля, хотя Гиммлер, судя по всему, об этом не знал. Он остановил эвакуацию только неделю спустя, так как пообещал президенту Швейцарии не трогать Бухенвальд до прихода союзников. (По-видимому, это обещание было дано им с целью произвести благоприятное впечатление на генерала Эйзенхауэра.)

Номинально Гиммлер все еще оставался полководцем – руководителем СС и командующим Резервной армией, хотя в суматохе последних недель все войска перешли под непосредственное управление Гитлера. Тем не менее 12 апреля Гиммлер издал строгий приказ, согласно которому командиры, не сумевшие удержать вверенные им города, приговаривались к смертной казни. «Боевые командиры, приписанные к каждому городу, несут личную ответственность за выполнение этого приказа. Невыполнение командиром своего долга, а также попытка государственного служащего склонить командира к такому невыполнению, караются смертной казнью»38.

Керстен тем временем ждал в Стокгольме официального разрешения для Сторча посетить Германию. Десятого апреля Бернадотт привез Керстену письмо от Брандта, в котором тот сообщал, что Гиммлер, хотя и не назначил дату встречи, помнит о своих обещаниях. Но на самом деле предстоящее мероприятие серьезно беспокоило Гиммлера. Тринадцатого апреля он сказал Шелленбергу: «Как я могу сделать это, если Кальтенбруннер постоянно находится рядом? Если что-то пойдет не так, я окажусь полностью в его власти».

Это был как раз один из тех случаев, когда в борьбу за Гиммлера пришлось вмешаться Шелленбергу. Чтобы успокоить рейхсфюрера, он тайно договорился с профессором де Кринисом, чтобы тот представил полный отчет о состоянии здоровья Гитлера, однако, пока такого документа у него не было, Гиммлер не в силах был решиться ни на что конкретное. В один из дней он даже пригласил Шелленберга на прогулку в лесу рядом с его домом в Вюстроу, чтобы поделиться своими тревогами.

«Шелленберг, – начал Гиммлер, – по-моему, Гитлер уже не может предпринять ничего путного».

«Все его последние поступки, – ответил Шелленберг, – указывают на то, что пришло время действовать вам».

Дальнейший разговор Шелленберг передает следующим образом:

«Гиммлер сказал мне, что, помимо Брандта, я – единственный человек, кому он может доверять. После этого он стал советоваться, как ему быть. Ведь я не могу застрелить Гитлера, сказал Гиммлер, не могу отравить, не могу арестовать, потому что тогда вся военная машина перестанет функционировать. Я ответил, что это не имеет значения и что у него есть только два пути: либо пойти к Гитлеру и, откровенно рассказав ему о том, какие катастрофические последствия имели его последние приказы, заставить его отказаться от власти, либо устранить его силой. Гиммлер возразил, что, стоит ему заговорить с Гитлером в таком ключе, фюрер придет в бешенство и просто– напросто застрелит его. Тогда я сказал: «В ваших силах предотвратить подобный исход. Многие высшие руководители СС все еще преданы вам, они выполнят любые ваши приказы. Вы достаточно сильны, чтобы арестовать его. Ну а если не будет другого выхода, в дело вмешаются врачи».

В конце концов Гиммлер последовал совету Шелленберга и назначил встречу со Сторчем на 19 апреля, так как ему было известно, что в это время Кальтенбруннер будет в Австрии. Керстен получил сообщение 17 апреля, но Сторч уже не мог приехать в Германию. Поэтому первым евреем, который вел прямые переговоры с Гиммлером на более или менее равных условиях, стал директор шведского отдела Всемирного еврейского конгресса в Нью-Йорке Норберт Мазур, действовавший по поручению Сторча. В Германию он отправился по подложным документам, к тому же в дороге его опекал Керстен. Девятнадцатого они прибыли в аэропорт Темпельхоф на самолете, который доставил посылки от Красного Креста. Там их встречали солдаты СС; они щелкнули каблуками и выкрикнули: «Хайль Гитлер!» – но Мазур спокойно приподнял шляпу и ответил: «Добрый вечер», затем на машине СС они выехали в Хартцвальд, чтобы дождаться Гиммлера, который провел целый день в Берлине, совещаясь с министром финансов графом Шверином фон Крозигом. Встречу в доме графа организовал Шелленберг, надеявшийся, что министр сможет убедить Гиммлера предпринять действия, которых от него ждали, «с Гитлером или без него»39.