Чтение онлайн

Но разве великий князь меня спросит? Я для него — песчинка, моль.

Следующая бумага была та самая, которую искал Павел Петрович, — указ об объявлении наследником великого князя Александра Павловича. Павел развернул ее и стал озираться! Господи, поразился я, озирается, совсем как тогда его отец.

Манифест не был подписан. Павел даже провел пальнем там, где должен быть лечь размашистый росчерк Петра Федоровича: «Подлинной подписан собственною Его Императорского Величества рукою тако». Но после «тако» — пусто!

— Выходит, батюшка не решился.., признал, — задумчиво произнес великий князь.

Я сжал зубы. Только бы не выдать себя. Непроницаемое лицо, опущенные глаза. Если бы я мог сказать ему, отчего там ничего нет! Нет; бумага не подменная. Я более не играл с судьбой и не перевертывал украдкой монету решкой верх. Но я точно знаю, отчего Петр Федорович не поставил свою подпись. Не потому, что признал Павла Он просто боялся. Трусил. Озираясь, пытался обмануть судьбу. Ведь он верил, что, поставив подпись, приблизит срок, ему отпущенный. Ведь наследник — признание завершенности!

Петр Федорович боялся смерти. Но еще сильнее — жизни.

Великий князь поднес указ к огню. Даже такой, неподписанный, он не имел права на существование. Ничто не должно напоминать о том, что в нем было сомнение. Ничто и никто!

Жесткая бумага горела плохо — жидкие языки пламени лениво лизали почерневшие строки, пепел падал на пол обугленными хлопьями. Павел старательно растер его, потом, в раздумье, глянул на письмо Орлова.

В это мгновенье в дверь настойчиво постучали.

— Кто там?

В кабинет бочком проскользнули придворные.

— Ваше величество, государь отошел в вечное блаженство.

Павел Петрович перекрестился. Потом с совсем иным, чем прежде, видом — подбородок вздернут, взгляд пронизывающе суров — вышел, придворные только прыснули в стороны.

— Я ваш новый император! Попа сюда!

То, что потом творилось в Тронном зале Зимнего дворца, а затем в придворной церкви, в манифестах именовалось «претворение слез печали и прискорбия в слезы радости и умиления». Что ж, кому-то умиляться, а мне должно печалиться. Но печали не было. Я по привычке к чистоте и порядку собрал с пола пепел, расставил сдвинутые стулья. На углу стола осталось лежать брошенное послание Орлова. Павел Петрович так и не решил, что с ним делать. Зато я знал. Ладонью разгладил смятую бумагу. Выцветшие чернила напомнили о пройденном времени. В самом деле, много ли осталось в живых людей, причастных к той истории? Пожалуй, нынче вот только я да граф Алексей Орлов, давно уже прозябающий в Москве. Но может, и его уже снесли на кладбище?

Я положил письмо в конверт, подошел к секретеру. На покрытом алым бархатом донце секретного ящика лежал потускневший серебряный рубль. Тот самый, который в памятный день неудавшегося переворота кидал вверх Петр Федорович. Как он кричал: «Орел или я?» Он так и не узнал, что тогда, на самом деле, орлом должна была стать императрица Екатерина Алексеевна!

Император держал этот рубль, как талисман. Но теперь ему в нем не было нужды. Теперь он по праву памяти должен принадлежать мне. За все годы долгой службы я никогда ничего не брал. Меня одолевала страсть любопытства, но не воровства. В Зимнем, где все слуги промышляли мелкими кражами, из-за этого меня даже сторонились. И на этот раз я ничего не собирался брать. Я лишь менял. Рубль на рубль. Правда, у меня не было с собой одного рубля. Зато была мелочь.

Я отсчитал рубль мелкою монетою и аккуратно вдавил их в бархатное донце ящика. Сверху легли так и не просмотренные Павлом Петровичем бумаги. Письмо Орлова, как и полагалось, было положено последним. Ящичек легко утонул во внутренностях секретера. Теперь дощечки. Они встали на место с легким щелчком, соединив Адама и Еву. Сколько раз я пробегал сухой тряпицей по этому рисунку, но сейчас впервые подумал, что сия аллегория — не Адам и Ева, а Петр Федорович и Екатерина Алексеевна. А сверху яблоко — искушение, и имя этому искушению —грех власти.

Кажется, все! Теперь остается лишь ждать, когда камер-юнкер, посланный из дворцовой конторы, объявит, что новый государь во мне не нуждается. Впрочем, едва ли такое случится скоро. Кто я такой, чтобы вспомнить обо мне за всей суетой начавшегося царствования?

Но я ошибся. Павел Петрович вспомнил обо мне очень скоро. В понедельник государь объявил о намерении упокоить свою горячо любимую матушку рядом с отцом в Петропавловском соборе. Я вспомнил про воссоединившихся Адама и Еву на дверце секретера. Уж не этот ли мотив навеял Павлу Петровичу такое решение? Впрочем, сам государь твердил о законности, которую он собирался утвердить во всем, и порядке, взятом им в крепкое защищение. Этим он и объяснил свое желание видеть отца и мать лежащими рядом, в одном приделе: «Богом предписано жене покоиться рядом с мужем!»

В тот же день наказано мне было ехать в Москву, на пансион, положенный отставным дворцовым служащим. Сам император пожелал сообщить мне об отставке.

— Ведомо мне стало, — сказал он, — что ты, служа отцу, так и остался в бобылях. Похвальное рвение. Однако нужды в тебе более нет. Доживать будешь в Москве. Смотри, будь скромен. Мы приказали полицмейстеру присматривать за тобой, и пеняй на себя, если распустишь язык.

Я понял, что он не поверил ни одному моему слову, сказанному в кабинете. Не поверил и испугался!

Сборы мои были недолгие. Уже на следующий день сани несли меня по почтовому тракту во вторую столицу. По распоряжению двора везли меня в сопровождении фельдъегеря, так что на почтовых станциях нам не приходилось ждать лошадей.

Про меня фельдъегерю неведомо что наговорили, потому всю дорогу он посматривал с подозрением.

— Со мной шутки плохи, — на всякий случай предупреждал он меня. — Я за отменную службу первый человек у начальства. Да и силенкой Бог не обидел... Под Торжком один отбился от четверых... Будем проезжать, покажу место... Быстрей меня никого нет. Самое срочное мне поручают. Вот нынче такую бомбу везу...

— Что за бомбу? — обернулся ямщик.

Дворец А.Д. Меньшикова на Васильевском острове

— Тебе знать не положено. Знай погоняй!

Ямщик присвистнул.

— И тебе знать не положено. Вези пакет, да и только.

Фельдъегеря распирало от важности. С минуту он важно молчал, потом, покосившись на меня, сказал:

— Может, и не положено, а все равно знаю. Приказано графа Алексея Орлова срочно выслать в Петербург к государю Павлу Петровичу.

— Нужда, значит, пристала? То-то граф обрадуется. Он, почитай, уже лет двадцать как в отставке.

— Какая нужда! — насмешливо перебил ямщика фельдъегерь. — На посмех повезут!

— Неужто такое можно? — озадаченно спросил ямщик.

— Государю все можно... У меня кум — кучер на катафалке. Будет вести гроб с первой императрицей Екатериной Алексеевной в Петропавловскую крепость, чтоб уложить рядом с государем Петром Федоровичем. А впереди гроба пойдет его сиятельство. По морозцу пешком, простоволосым!