Чтение онлайн

И, объятая страшным жаром, Акулина закричала что есть мочи, от боли и отчаяния. А в унисон ей стенали заживо сгоравшие в амбаре люди. И из огня, сотканный из воплей умиравших односельчан, прошептал на ухо шипящий голос Пекла: «Думала, отс-скочишь, душ-шу детскую спасая? И сотней не отмолиш-шь, тяжел грех, ой тяже-е-ел… Наш-ша ты теперь, навеки наш-ш-ша…»

С шипением во всполохах пламени рухнула балка внутри амбара, погребая под собой мать Демьяна, Аришку и всех остальных задорчан.

Закончив с последним немцем, от избытка чувств Дема едва не начал напевать на обратной дороге к партизанской ставке.

Он не испытывал удовольствия, убивая людей, вовсе нет. Но и в немцах Дема людей не видел. Скорее что-то вроде саранчи, налетевшей на его родную землю. Ведь, изничтожая саранчу, колхозник не испытывает мук совести за каждого раздавленного кузнечика? Конечно, нет, он думает об урожае, который вырастет на избавленной от нечисти земле. Каждого немца Дема аккуратно подмечал на последней, свободной странице тетрадки с зачинами, выданной Акулиной. Рисовал погоны – сложные немецкие звания он не запоминал; имя, если удавалось узнать, и взятые трофеи. К марту сорок четвертого их насчиталось ровно тринадцать человек.

Первого он прибил еще при Космаче, в сорок втором. Строго говоря, не он, а при помощи отца-командира – Космача, ныне погибшего. Сидели тогда в засаде у дороги, вечерело. Командир партизанского отряда передал новенькому хлопцу «пэпэша», хлопнул по плечу и спросил:

– Ну? Здолеешь фрица-то прибить?

– А то! – храбро ответил пятнадцатилетний тогда еще пацан и уставился через мушку на дорогу. Он не был уверен, что сможет, но не хотелось оплошать перед отцом-командиром. Когда из-за поворота появилась мотоциклетка, он вдавил спусковой крючок что есть сил. Вырвавшаяся из ствола очередь срубила водителя, мотоцикл повело, а второй солдат выпрыгнул из коляски и побежал к лесу. Недалеко ушел – и его добил выстрелом из трехлинейки уже сам Космач. Остальную колонну расстреляли сидевшие в кустах партизаны таким огненным залпом, что их будто смело с дороги.

В общем-то, вся их партизанская работа и заключалась в том, чтоб сидеть по кустам да болотам, покуда немец не пойдет или сам не заквакаешь с лягушками вместе. То сторожишь, пока мост минируют или дорогу железную. То вот так в засаде ждешь колонну немчуры. То просто в глухом лесу прячешься неделями, а то и месяцами от немецких патрулей – в дождь, снег и летний зной. Дема до того изучил родные леса, что мог бы ходить по ним с закрытыми глазами; за то ему в отряде цены не было, а уж когда Космач пронюхал, что он врачевать умеет, то и вовсе оказался юный знаток на особом положении. Да и храбрости в боях ему было не занимать – не у каждого взрослого мужика столько удали было. Девки, что иногда прибивались к отряду, глядели на Дему как коровы недоеные, но тот на них внимания не обращал, все мусолил свою тетрадку да бормотал зачины, любуясь убористым почерком Акулины. Что ни буква – то маленький шедевр: подбоченистая, бедрастая «а»; грудастая, как и Акулина, буква «ф» и волнующее узкое пространство меж стройных ножек буквы «л».

Макарка, Сизый Нос, растрещал в отряде про знаткость Демкину. Космач тогда подошел, присел рядом за костром и по-отцовски так потрепал по отросшей шевелюре:

– Чаго седой-то уже стал? Спужался, шо ль, чаго?

– Та не, дядька, гэта так, пепла насыпало… Исправим! – чуть ли не гаркнул Дема.

– Ты гэта, слышь… – Космач понизил голос и оглянулся. – Правду кажут, шо ты у ведьмы в учениках ходишь?

– Брешут, командир. Аку… Купава, она ж так, знахарка. Ну скотину там врачует, кости правит. У нас же ж того, коммунизм-атеизм, якие-такие ведьмы, дядька?

– Ага, – тот явно не поверил, но понимающе ухмыльнулся в густую бороду. – Но в карты с тобой лучше не играть, слыхал уже. Непростой ты хлопец, ох непростой… Но смелый, за то табе медаль буде, «За отвагу». Я уж запрос в Красную армию отправлю, не сумлевайся.

– Правда? – обалдевший Дема уставился на командира с открытым ртом.

– Кривда! Ты рот-то закрой, а то черти залетят. Не казала, шо ль, знахарка твоя? – и, хохотнув напоследок, командир удалился. Вскоре после того разговора произошла роковая облава от айнзатцгруппы, во время которой Космач и погиб вместе со всем отрядом. Минами накрыли, сволочи. Только Макарка и остался – погадить отошел вовремя. И ведь ни могилы, ни креста, чтоб сходить да выпить за упокой, одна только воронка в глухом лесу. А Космач хороший был мужик, зря его в Пекло определили. Ну ничего, отмытарствует свое, от грязи отмоется да на небушко уйдет – таким людям там завсегда рады. Он до войны вообще учителем в школе был, историю преподавал. Хороший мужик… Был. Ну ничего, много их было, еще больше будет. Земля советская хорошими людьми полнится. В общем, как Акулинка с Демой повторно расстались, так он в лес и ушел. Там уж долго мудрить не стал – сел на поляне близ Задорья да погукал по-птичьи на удачу да на судьбу свою вольную, стукая клюкой о землю. На ночь развел костер, накидал в него всяких травок душистых. А утром побултыхал помазком в миске мыльной пены, сбрил отросшую редкую бороденку и обмыл лицо студеной водой из ближайшего родника. Набрал водицы в ладони, поглядел своему отражению в глаза и прошептал:

В ветвях над головой зашуршало. На правую руку упала седая, пузатая сова. Повернула круглую голову, уставилась оранжевыми зенками, моргнула. Мудрая, добрая птица.

Ветви вновь зашуршали. Дема вытянул левую руку. На нее сел вертлявый, иссиня-черный ворон, принялся суетливо царапать лапками. Умная, злая птица. Пернатые переминались на руках, тянули каждая в свою сторону. Подумав, Дема стряхнул сову, и та с недовольным уханьем улетела в лес. Ворон же сорвался, затрепетал крыльями и полетел налево; знаток собрал пожитки и пошел следом. Следующие дни ворон сопровождал его, и, даже когда Дема ложился спать, птица недовольно покрикивала где-то в ветвях, призывая идти дальше. Спустя три дня Дема выбрел прямиком к новому партизанскому отряду. К нему прибился и Макарка, которого он уже успел в мертвецы записать. Не обманул ворон, привел к удаче.

И вот поползли слухи о немецком отступлении. Перешептывались в окопах, а там и до партизан долетало, мол, готовит Советская власть что-то большое, серьезное, какую-то, значит, операцию. По всем партизанским отрядам дали прогон – вступайте в официальные войска, а то потом утюжить будут, не разбираясь. Вот вам, товарищи-партизаны, справочки, что вы теперь не ополчение, а доблестные красноармейцы. Ну а всяческим сынам полка, коим восемнадцати еще не исполнилось, по домам пора. Дема, как то прознал, аж остолбенел. Первым делом подумал: «А як так, коли мы, сыны полка, не красноармейцы яшчэ, а партизаны, то як же нас в солдаты регулярной армии запишут? Мне год, шо ли, ждать до совершеннолетия?» Второй промелькнула мысль: «Неужто наша с Акулиной сделка сработала? Самое время, да и девять месяцев как раз прошло… Все сходится».

На первый вопрос ему ответил новый командир:

– Щас, говорят, наши за Беларусь всерьез примутся. А ты – малолетка, тебя приткнуть-то некуда. Не положено так…

– Но я ж воевал! – воскликнул Дема, тряхнув дурацкой справкой.

– Знаю, что воевал… Бюрократия такая, ничего поделать не могу. Не могу я за тебя подставляться, не положено тебе воевать! Но документы я тебе справлю; да у тебя и медаль есть, «За отвагу», Космач тебе перед смертью выхлопотал по своим знакомствам. Правда, тока на бумаге, но медаль вручат. Так что иди-ка ты, Демка, домой, отвоевался.

Новый командир полка, к слову, тот еще службист и карьерист был, запрещал самоуправство всякое да про Устав долдонил без конца. Назло ему в последней своей вылазке Дема офицера и убил. То была какая-то вёска небольшая невдалеке от родного Задорья – там фрицы особое веселье устроили, баб изнасиловали, мужиков поушибли. А офицер тот, гауптман, у них главным был. Ускакал в лес, ломая ветки тяжелым телом, что твой кабан. Его-то Дема и догонял, с ножом. Гауптман, хоть и толстый был, но бегал быстро, погоняться пришлось. Но Дема в чаще всяко лучше ориентировался, да и помогал ему лес – там лешак подножку поставит веткой, здесь Аук ложным звуком в сторону уведет.

Догнал Дема толстяка у какой-то топи: тот уже по колено увяз в болотной тине. Немец оглянулся, тряхнул жалобно Железным крестом на груди:

– Ist nicht meine Schuld! Ich habe nur die Befehle befolgt! 63

– Не размовляю по-твоему, падло, – хищно усмехнулся Дема, перехватывая нож, – но ты зараз по-моему заговоришь, обещаю.

– Пощады! – жалобно заорал по-русски немец, когда Дема вскрыл ему глотку.

Принес обратно в вёску Железный крест, кинул небрежно на ладонь одному из партизан: