Чтение онлайн

Сквозь оконную решетку не проникало света, и в «стакане» было темно, как в поставленном на попа гробу. Ноги горели, по ним пробежала цепочка колючих иголок. Знаток помассировал мышцы в попытке вернуть кровообращение. Ночь обещала быть долгой. Спать теперь тоже не хотелось, да и как тут уснешь, когда не то почки застудишь, не то ноги потом отнять придется. И это посередь лета! Взгляд опять упал на выцарапанные на стене строчки. Само собой на губы легло другое стихотворение мятежного поэта:

Как же там дальше?

Привыкший учить заговоры на зубок мозг со скрипом выдал нужные слова, и знаток непроизвольно продекламировал:

«А ведь мы с тобой так толком и не попрощались тогда», – подумалось Демьяну.

Из соседнего «стакана» внезапно раздался глухой голос:

– А ты стихоплет, шо ль?

– Гэта Есенин… – машинально ответил Демьян и тут же спохватился: – А ты кто таков?

– А что в имени тебе моем?

Демьян хотел было нагрубить, но призадумался – и правда, а не все ли равно? Одну ведь лямку тянут. Спросил:

– За якой грех тебе сюды забуровили?

– Грехов я скопил немало, да только мало тебе в них интересу. Ты лучшей про себя, касатик, расскажи.

– Ага, разбежался.

– Дык а чего ж тут еще делать? Молча двое суток як вечность покажутся, а небо – с овчинку.

– Ничего, помолчим.

– Да ладно, я ж тута давно чалюсь, много чаго слыхал и вот чаго понял – у кажного история такая есть, что никому не скажешь, тольки ежели перед самой смертию.

– Дык я помирать яшчэ и не сбираюсь, – хохотнул Демьян.

– А ты откуль ведаешь, что тебе на роду писано? Али судьбу наперед знаешь?

И ведь впрямь, и не знал Демьян, сколько ему осталось небо коптить. Может, придут завтра коллеги Жигалова да потащат в другой подвал – посырее да потемнее, будут водить по коридорам, а потом дубинками по почкам, весь внутряк отобьют. Так и сдохнет в лазарете, напишут в графе «причина смерти» – упал, ударился. Или до того он застудится в этом «стакане», что потом и сам не поймет, как помер от пневмонии, бесов по палате гоняя. А может, и вовсе не выйдет он из «стакана»:

застоится в ногах кровь, оторвется тромбик – и полетит маленькая смерть по сосудикам в самое сердце. И там, дальше… А что дальше-то? А он ведь знает, знает лучше, чем кто бы ни был из живущих на свете. Закрутился непрошеный образ позабытой черной воронки, которую он отогнал, тряхнув головой. К черту, к черту такое!

Был Демьян, и вот – нет его. А главное – сколько останется несказанного, сколько несделанного. С той же Акулинкой ни попрощаться нормально, ни прощения попросить уж никак. Слова-то рвутся наружу, да кому их говорить? Максимке? Не поймет, мелкий еще совсем. Анне Демидовне? Да ни за какие коврижки. Жигалов, может, и понял бы. Понял и посмотрел бы так презрительно, что хоть в петлю. И подумалось Демьяну, что если кому и поведать, что тогда приключилось в Задорье в сорок третьем, – то вот этому невольному его соседу, товарищу по несчастью, уж он-то точно не осудит, у самого рыльце, поди, в пушку. Да и впрямь делать тут нечего больше.

– Ладно, черт с тобой, хрен ты моржовый, слушай. Приключилась со мной в жизни одна история, какую и правда ежели рассказывать – так тольки голым стенам или вот чужому навродь тебе – сёдня мы здесь, а завтра, глядишь, и не увидимся боле. В общем, я ж партизанил – с сорок второго, а год спустя в родные места вернулся. Ждали там меня – мамка ждала с братишкой Захаркой, сестрой Аришкой и еще девчонка одна, Акулина…

Луна выглядывала из-за туч и висела низко, будто бы прямо над самым плетнем. Ее морда, желтого, как сыр, цвета, была обезображена ухмылкой из кратеров и темных морей. Дема показал язык ночному светилу:

– Дурак ты, месяц! Когда в засаде сижу – светишь, а як света треба – ховаешься. Ты за кого: за нас иль за фашистов?

Лунный лик флегматично промолчал.

Дома в Деминой вёске все как один были погружены в молчаливую, настороженную темноту – ни в одном окне не горел свет. Лишь пьяно хохотали в хате на окраине, упившись своего шнапса, трое немцев-постовых. У знатка чесались руки дождаться, пока сволочи уснут, и вскрыть им глотки. Но нельзя – иначе наутро фрицы всю деревню перевешают.

Дема подобрался к одной из хат, бросил в окно мелкий камешек. Ничего. Странно, Акулина сказала, что все дома должны быть. Еще один камень, поувесистей. Стекло задребезжало; за ним появилось заспанное мальчишеское личико. Глаза у Захарки расширились, когда тот разглядел, кто к ним явился в гости.

– Дема-а! – едва не завизжал от восторга брат, распахивая окно настежь.

– Тихо ты, молчи! Ушей вокруг знаешь скольки?.. Давай-ка я через окно залезу.

Дема закинул внутрь сумку с припасами – огурцами Акулины, парой банок тушенки и прочей снедью; забрался сам и закрыл окно. В темноте кто-то схватил его, крепко обнял и сразу намочил рубашку солеными слезами. Мама.

– Мамулечка, ну ты чаго?

– Демушка! Живо-ой!

– Здоров-живехонек, чаго со мной станется? Я ж в лесе як дома, что твой волк, глядь як располнел, – отшучивался он, неловко выкручиваясь из материнских объятий. – А вы тут як поживаете? Аришка где?

– Да спит она…

– А я ей конфет принес, немецких! Пять штук.

– А мне? – спросил Захарка.

– Ты лучше доложи значалу, учишься як, охламон? – Дема взъерошил волосы брата.

– Якая школа, зусим дурак? – насупился тот. – Школы-то не работают, война!

– Работают, конечно, но як попало, – сказала мать, набросив на окно плотное покрывало; зажгла свечу. Деме кольнуло сердце при виде того, как она постарела за прошедший год. – Учителей-то нема почти; так, Трофимовна один час в день малышню учит, як умеет. Фрицы, кажут, хотели тут немецкому вучить ребят, да все никак не начнут. Ой, да шо я об ерунде об усякой! Ты сказывай, сынок, як ты, все ли добре у тебе? Господи, повзрослел-то як, возмужал и… Гэта ты шо, поседел, шо ль? Ой, хоспаде!.. Ой, ты голодный небось? А у нас бульба одна…

– Вот яшчэ, объедать вас не хватало, – буркнул Дема и взялся выкладывать на стол принесенные гостинцы – огурцы и зелень от Акулины, мясные консервы, конфеты, шматок сала, чай, сахар и консервированную фасоль. Сверху придавил бруском мыла.

Мать только всплеснула руками, а Захарка принялся с любопытством вертеть разноцветные банки, на которых красовались немецкие надписи.

– Где взял-то столько, Демушка?

– Трофеи, – коротко ответил он. – Ну шо, мать, ужин собери нам. А я пока Аришку разбужу.