Чтение онлайн

– Отвяжись от него, шкет, не вишь разве – не говорит он… Закурить будет?

Дема подумал было на секунду, что это сказала Акулина, но голос был мужским, да и шкетом его звал только один человек. Неужели это…

– Космач! – воскликнул знаток.

Стоявший поблизости партизан усмехнулся. Теперь Дема мог его разглядеть – то же волевое лицо, хоть и бледное, латаная-перелатаная винтовка через плечо, вечная щетина на щеках. Чернобровый, высоченный, в кожаной куртке, перемотанной патронташами. Командир отряда!

– Товарищ Космач, а вы як тут… Постойте-ка… Вы померли, шо ль?

Командир печально усмехнулся. В груди у него зияла жуткая рана, темный провал, в котором виднелись органы и кости, а наружу при каждом шаге выплескивалась струйка вязкой крови.

– Ты с кем там говоришь? – оглянулась Акулина.

– Да гэта ж Космач, не бачишь, шо ль? Командир наш!

– Дзякую, слыхала много доброго о вас… Вы погибли? – спросила знатка, с жалостью глядя на партизана.

– Да не знаю я, я вот цигарку достал, спичкой чирк – и усе в пламени. Так и не покурил. А у ней закурить есть? – кивнул Космач на Акулину. Акулина покачала головой.

– Космач, дядька родненький! – воскликнул Дема. – И як же ж вас так угораздило?

– Шо угораздило? Ты закурить-то дай… А то сижу я, значит, в засаде, курить хочу – страсть. Макарка яшчэ такой – до ветру пойду да до ветру пойду. Я ему – иди уж, а сам думаю, покурю. Я спичкой – чирк – и усе как заполыхает… Так и не покурил. Мож, у тебе есть?

– Чаго гэта с ним? – удивился Дема. – Як попка заладил.

– Дык он же помер. От такого поди с ума не сойди, – объяснила Акулина.

– Да як же ж… И шо, кого яшчэ накрыло?

– Дык всех накрыло, сынку, – улыбнулся Космач печально. – Я ж казал: я спичкой чирк – и як засвистит вдруг, а потом все в труху. Степку пополам разорвало, у Алеськи глаза сразу запеклись, а у мене вон – дыра таперича. Як же ж я курить буду? Дым-то весь – фью, наружу… Ты скажи главное – у табе закурить есть?

– А ты у товарищей попроси, – горько кивнула Акулина за спину Космачу.

Дема поглядел и ахнул: он увидел всех своих сослуживцев – и Славу Яременко, и пулеметчика Степку Ожегова, и Алеся Рудного, мужика, что с матерью по соседству жил… Все они вразнобой пошатывались, как сомнамбулы, лишь изредка подпрыгивая на валах конвейера. Ползали по спинам друг друга отсутствующими взглядами. У одного руки не хватает, другого за подмышки тащат – от тела, считай, половина верхняя осталась, кишки по земле волочатся. Кого-то и вовсе в горшочке несли – одно мясо собрать сумели. Дальше ехали молча. Вскоре толпа сутулых покойников спереди заволновалась, словно наткнувшись на препятствие. Дема вытянул голову в попытке разглядеть, но из-за спин было ничего не видать, только мельтешили какие-то огромные тени и слышалось чудовищное ритмичное чавканье, будто исполинская свинья рывками жрала такого же исполинского подсвинка – заживо, с костями, хрящами и кровью. Даже погруженные в себя мертвецы встрепенулись, начали переглядываться. А чавканье нарастало, и слышалась в нем механическая упорядоченность – так мясник отработанными движениями отбивает мясо. Акулина взяла ученика за плечо, прижала к себе. Космач почесал щетину и вытянулся во весь рост, выглянул из-за спин и голов – он-то был выше остальных.

– Товарищ Космач, чаго там?..

– Распределяют нас по родам войск…

– Чего?

– Кого в пехоту, кого в танкисты, кого вон – в авиацию, – пояснил бывший командир, продолжая чесать щетину.

Дема хотел было сказать, что у него кровь с подбородка течет, но промолчал. Да и что ему с той крови? Он и так мертвый. В спину тыкались новые и новые покойники, глухо ворчали, недовольные задержкой. С уродливого неба, где бурлили свинцовые тучи, посыпались осадки в виде серого пепла – он оседал на плечах солдатни и офицеров, пачкал мундиры, формы и погоны сотен стран; вот так, стоя под пепельной непогодой, они неспешно продвигались вперед, едва ли не топчась на месте. А кошмарное чавканье все приближалось.

– А я дома огород не прополола… – невпопад сказала Акулина, нервно стряхивая с платья пепел. Слева от нее стоял солдат в похожей на котелок каске. «Англичанин, видать», – подумал Дема. Пулей или снарядом солдату разворотило половину лица; Акулина старательно отводила от него взгляд, пыталась не смотреть.

Покойники начали расступаться; в просветах между ними Дема увидел, что же издавало такой странный звук. Над конвейером нависало что-то шарообразное, размером с добрую цистерну на тонких костяных ножках. Да и сам «шар» состоял не то из слежавшейся окоченевшей плоти, не то из костей. Длинные руки-манипуляторы споро орудовали разнообразными инструментами: костяной иголкой с нитью из сухожилий, тяжелым молотом из нижней челюсти, полной жменей гвоздей из ребер. По поверхности чудовищного инструмента ползали какие-то мелкие вертлявые создания с головами, похожими на битые яичные скорлупки – все, как одна, пустые.

Стоило очередному грешнику оказаться под этим шаром, как вертлявые твари тут же принимались за работу: фиксировали, придерживали, направляли и совершали прочие мелкие манипуляции, пока чудовищного размера руки искажали плоть душ: пришивали намертво фуражку к голове, прибивали гвоздями-ребрами к плечу винтовку. Неходячих превращали в странное подобие человекоподобного станкового пулемета, с щитком из ребер и визжащей от боли головой вместо ствола. После тот отправлялся на «свой» конвейер. Хуже всех приходилось тем, от кого и осталось-то что груда кишок да голова: этих тяжелые манипуляторы перемалывали в кровавую массу и лепили из них снаряд, который тоже отправлялся на конвейер.

За «сборочным цехом» конвейеры расходились – вросшие по пояс в землю тулова с чадящим пламенем вместо головы направляли «пехотинцев» тяжелыми ударами блестящих склизкой плотью плетей. Делали они это механически-одинаково, выверенно, будто комбайн колосья собирал. Какие-то удары были так сильны, что грешники падали на четвереньки и едва ползли дальше. Других же отчего-то стегали не так сильно, словно каждого по своим заслугам.

Вперед Акулины и Демьяна прошел Космач, придерживавший за локоть лишившегося ноги Степку Ожегова. Рядом еще двое с их отряда, Рудной и Яременко, а вот спереди всех знаток разглядел человека в нацистской униформе. Притом, судя по всему, офицера: юному знатку даже показалось, что он увидел лычки SS на плече немца. В груди вскипела ненависть; он тряхнул Славу Яременко за рукав, сказал:

– Слышь, Слав, кажи-ка им, шоб гэту падаль тута як следует отходили!

– А ты кто такой? – удивился Слава, не узнавая его; он, как и остальные, кроме разве что Космача, мало чего понимал.

– Молчи, без тебя разберутся! – шикнула на Дему знатка. – Нашелся умник! Под монастырь нас подведешь…

– Зразумел, молчу. Акулин, а хто гэта такие, як думаешь? Ну вот гэтые пустоголовые и остатние…

– Как кто? Бесы, вестимо!

Так вот они какие, бесы… Дема уставился на них, пытаясь запомнить во всех подробностях. Ни рогов, ни копыт не видать. Какие-то все несуразные и друг на друга непохожие; слепленные как попало, из падали и костей, они то казались твердыми как кость, то текучими как гниль, постоянно менявшими свой облик. И это пугало – сколько ни гляди, как глаза на секунду отведешь – уже и не помнишь.

Нацист уже подходил к «сборочному цеху», как вдруг уперся ногами и заартачился, с ужасом глядя на уродливый барельеф слежавшейся мертвечины, но толпа напирала. Спина эсэсовского офицера сгорбилась, он захныкал:

– Das war nicht meine Schuld! Der Fuhrer, er war das! Ich hab nur Befehle befolgt! Ich bin nur ein Panzerkommandant! 59

Бесы будто и не слышали его нытья, лишь подтащили костяными баграми в нужное место, а заодно к нему еще троих каких-то азиатов, кажется японцев – не определить, обгорели до черноты. Те верещали и извивались, но шар из плоти был неумолим. С безразличием мясника в несколько скорых движений он с хрустом и чавканьем слепил из этих четверых какой-то ком и принялся подрезать-шить-вытягивать и выламывать. Когда он закончил, на конвейере оказался самый настоящий мясной танк: гусеницы из кишок, дуло из позвоночного столба, башня из чьей-то грудной клетки. Ошеломленный, в пулеметном гнезде торчал азиат, намертво приваренный к своему превращенному в орудие товарищу. Нацист по праву командира, видимо, оказался где-то в двигателе, откуда и продолжал доноситься его жалобный вой. Финальным штрихом огромное лезвие вырезало размашистый паук свастики на кровоточащей плоти, и танк отправился на следующий конвейер.

– То-то, поделом ему, падали! – с мрачным удовлетворением промолвил Дема. – Хоть где-то им, сволочам поганым, по заслугам воздастся.

Подошла очередь Космача. Он сделал шаг вперед, гордо выставил перед собой потертую и поцарапанную в партизанских вылазках винтовку. Застрекотала игла, пришивая неказистую партизанскую одежу к телу; приколотило «мосинку» к руке намертво. А Степка Ожегов не руку подставил, а обрубок ноги, и рядом пулемет свой тяжеленный. «Сборочный цех», будто сжалившись, понял его – и вот уже заместо ноги у солдата протез в виде пулемета, на который Степка встал себе спокойно, оперся дулом о конвейер.