Чтение онлайн

– Все нормально, – сказала бы я.

– Нет, не нормально! – ответили бы они.

Отец стал бы расспрашивать, кто, где, когда, почему и как. Мать уложила бы в постель и заставила бы пить имбирный отвар. Если приходится о таком говорить родителям, возникает суматоха. А мне не хотелось никакой суеты. Мне просто было нужно, чтобы все развеялось.

Я была уверена, что в полиции мне скажут что-то вроде: «Некий человек пытался причинить вам вред, но ему не удалось, мы приносим свои извинения за доставленные неудобства». Я на самом деле была убеждена, что произошла ошибка, поэтому, когда сестра спросила, собираюсь ли я рассказать обо всем родителям, я ответила: «Может быть, через пару лет». Я тут же представила сценку:

– А знаете ли вы, что как-то раз меня чуть не изнасиловали? – небрежно оброню я однажды за ужином.

– О, какой ужас, мы и понятия не имели, что с тобой такое случилось. Почему ты не сказала нам?

– Ну, это было так давно, к тому же, как выяснилось, ничего не произошло, – ответила бы я, махнув рукой, и попросила бы передать мне стручковую фасоль.

Сидя в машине на той больничной стоянке, я могла сообразить только одно место, куда можно было поехать, – In-N-Out [11] . Десять утра, конечно, несколько рановато для бургеров – но не для In-N-Out. В детстве поход в этот ресторан, с его белоснежным кафельным нутром, был для нас сродни посещению церкви. Именно туда мы шли, когда грустили, когда хотели что-то отпраздновать, когда кому-то разбивали сердце. Все приправы и специи, которые там подавали, всегда поднимали мне настроение. Но в тот раз я вдруг застыдилась своего внешнего вида и предложила взять еду навынос. Мы подъехали к окошку, заказали бургеры, припарковали машину и стали есть. Я откусила кусок булки, но не почувствовала вкуса соуса. Завернула бургер в бумагу, засунула его снова в фирменный пакет, поставила у ног. Я сознательно тянула время, и дома уже никого не было – мы это точно знали. Отец побежал по своим делам, а мать, как обычно, проводила воскресный день с подругами.

Мой отец – психотерапевт на пенсии. Работал он шесть дней в неделю и по двенадцать часов в сутки выслушивал разных людей. Он зарабатывал деньги – на которые мы, кстати, жили, – помогая людям справиться с теми обстоятельствами, о которых нам с сестрой не полагалось знать. Моя мать – писатель, автор трех книг, созданных ею на китайском языке, а значит, я их не читала и вряд ли когда-нибудь прочитаю. Так что большую часть жизни моих родителей – какими бы открытыми людьми они ни были – мне не дано было постичь.

Отец – после двадцати лет частной практики – как-то признался, что слышал все истории, которые только можно вообразить. Мать, выросшая в глухой китайской провинции, стала свидетелем таких зверств Культурной революции, которые трудно даже представить. По их общему мнению, жизнь была слишком велика и непредсказуема, поэтому не стоило делить ее на черное и белое – нет в ней прямых путей, а коли удалось прожить день и просто проснуться утром, то, считай, это уже чудо. Они поженились – такая красивая и необычная пара – в единственном китайском культурном центре в Кентукки.

Наш дом обставлен совершенно беспорядочно: ничто ни с чем не сочетается. В ванной висят вовсе не пушистые и не белые полотенца, а наоборот – довольно застиранные, с каким-нибудь Скуби-Ду. Когда на ужин должны прийти гости, мы с Тиффани прячем сдутые баскетбольные мячи, распихиваем все книги и отдраиваем пятна. Таким образом мы пытаемся сделать дом хоть немного похожим на отполированные до блеска жилища наших друзей. Но потом… потом дом как будто расстегивает брюки, освобождая наконец живот, – и все наше добро снова вываливается наружу.

Мой дом – это место, беспрерывно обрастающее вещами; место, в котором пятна и подтеки имеют право на существование; место, где в любое время дня и ночи примут любого как желанного гостя. Мы с сестрой и наши родители представляем собой четыре отдельные планеты, вращающиеся в одной вселенной. Будь у нас семейный девиз, он звучал бы так: «Ты волен делать все, что тебе по душе». В нашем доме не признают шаблонных правил. Дом – это тепло и радушие. Дом – это близость между людьми при полной их независимости. Дом – место, куда не должна проникать тьма. И я была полна решимости не допустить этого.

Когда мы въехали уже на подъездную дорогу к дому, сестре позвонил детектив. Она передала трубку мне.

– Вы хотите выдвинуть обвинение? – спросил он.

– Что это значит? – спросила я.

Он сказал, что не может объяснить всего, поскольку дело находится в юрисдикции окружного прокурора, и добавил, что прокурор уже решил официально выдвинуть обвинения. От меня требовалось только сказать, хочу ли я в этом участвовать. То есть для них было бы проще, если бы я дала согласие, но я вовсе не обязана этого делать. Я попросила минуту на размышление и сказала, что позвоню ему сама позже.

Повесив трубку, я повернулась к сестре – больше мне некого было спросить:

– Должна ли я? Ну да, конечно… А может, не стоит? Но они все равно собираются, тогда и я могла бы… В смысле присоединиться… Что это вообще такое? Как же так? – я в полной растерянности покрутила головой. – Пожалуй, я все-таки должна… Если они будут… Верно?

Но Тиффани понятия не имела, что делать.

Тогда мне казалось, что это равносильно подаче заявления. Просто подтвердить подписью свое согласие: мол, я одобряю решение полиции продолжить мое дело. Я боялась, что если откажусь, то это расценят, будто я на одной стороне с тем человеком. О суде я даже ни разу не подумала. Суд для меня был чем-то невразумительным, каким-то драматическим действом со всякими разборками – представление, которое обычно показывают по телевизору. К тому же парень уже находился в тюрьме. Допустим, он ничего не совершил – тогда его просто отпустят, в противном случае оставят отбывать срок. У них имелись все необходимые улики для обвинения. По всему выходило, что выдвинуть обвинение было простой формальностью. И я позвонила детективу: «Да, я сделаю это. Да, спасибо».

А ведь я понятия не имела… Я понятия не имела, что деньги способны распахнуть двери любой камеры. Я понятия не имела, что если насилие совершается над опьяневшей женщиной, то ни ее слова, ни она сама не будут восприниматься всерьез. Я понятия не имела, что если насилие совершает опьяневший мужчина, то ему обеспечено людское сочувствие. Я понятия не имела, что моя потеря памяти сыграет ему на руку. И я понятия не имела, что «быть жертвой» и «быть человеком, которому никто не верит» – понятия равнозначные.

Тогда, на подъездной дороге к нашему дому, сидя в машине, я меньше всего понимала, что то короткое да снова заставит кровоточить мои раны, снова выставит мое тело, но уже на всеобщее обозрение, снова раздвинет мои ноги, но уже на потребу публики. У меня не было ни малейшего представления ни о предварительном слушании, ни о реальном суде. Предполагала ли я в то утро, что нам с сестрой настоятельно порекомендуют прекратить всякое общение друг с другом, поскольку защита могла обвинить нас в сговоре. Произнесенное мною односложное слово да определило мое будущее на годы – то будущее, в котором судебный процесс будет длиться и в мои двадцать три года, и в мои двадцать четыре года, и в мои двадцать пять лет; дело закроют, лишь когда мне исполнится двадцать шесть.

Я прошла по коридору в свою комнату, сказав сестре, что скоро выйду. Я заперла дверь и снова встала под душ, чтобы смыть с себя больничный дух. В гостиной Тиффани включила телевизор и разложила диван. Как только я улеглась на него рядом с ней, она положила на меня руку, придавив ею, как пресс-папье, словно боялась, что меня сдует. По телевизору что-то бубнили занудным голосом, в окна светило солнце и рассеивалось по гостиной. Родители сновали взад-вперед, а мы то засыпали, то просыпались. Мы с сестрой вместе отправились на ту вечеринку, потом нас разлучили. И теперь мы снова вдвоем, но уже не те, что были раньше.