Зной прошлого
Шрифт:
…Дом бабушки Русы я покинул с чувством сострадания и признательности. Как могло сердце, бившееся в груди этой хрупкой женщины, вынести все горести и беды, выпавшие на ее долю?! Она пересекала блокированные войсками районы, пробиралась мимо многочисленных постов и засад, чтобы, как она говорила, схоронить как полагается своих безвременно погибших сыновей.
После установления народной власти было принято решение организовать торжественное погребение останков патриотов, расстрелянных у сел Добра-Поляна и Топчийско. Могила же Костадина находилась слишком далеко, у села Емирово. Рано утром бабушка Руса уже была там. Выкопала кости своего сына, завязала их в белый платок, села в телегу, прижала узелок к груди и поехала в село Добра-Поляна. Там положила останки сыновей в стоящие рядом гробы, села подле них и тяжко вздохнула:
— Ну вот я и собрала вас опять вместе. Больше уж никто вас не разлучит.
Первый день свободы
Летом 1944 года события в стране и во всем мире стремительно развивались. Доходившая до заключенных, хотя и бедная, информация о победах Красной Армии вселяла надежду и уверенность. Иногда просачивались сведения о боевых успехах партизанских отрядов в области и во всей стране. Даже у осужденных на смертную казнь, хотя они по-прежнему во время прогулок нервно ходили по кругу отдельно от остальных заключенных, лица озарялись радостью и надеждой.
День развязки приближался.
Как-то во время утренней прогулки на стол дежурного охранника легла стопка заявлений. Начальник тюрьмы был ошеломлен и напуган. От угроз ему пришлось перейти к переговорам. А требования заключенных были категоричны. «Довольно мы ходили друг за другом по кругу, словно лошади, — заявляли они. — Прогулки должны стать свободными. Камеры не должны закрываться днем… Это относится и к камерам смертников. Кроме того, им должно быть позволено общаться с другими заключенными. Так будет лучше и для вас, господин начальник, и для нас. И прекратите кражи…» Утративший обычную уверенность начальник тюрьмы пытался лавировать: «Мне необходимо испросить согласие прокурора, начальника областной управы…» Но наши товарищи понимали, что начальник тюрьмы пытается хитрить. «Не советуем вам так поступать, — предупредили они. — Скоро Красная Армия будет здесь. Подумайте и о себе».
На следующий день все требования заключенных были удовлетворены. Неизвестно, советовался ли начальник тюрьмы с прокурором и другими представителями власти, да это и неважно. Фактически власть в тюрьме оказалась поделенной между тюремным начальством и комитетом, избранным политзаключенными. Произошло это как раз в те дни, когда капитулировала Румыния.
Почти каждый день в тюрьму стали поступать указания от товарищей — и радостные, и тревожные. «Будьте бдительны, — советовали с воли. — Враги что-то готовят. Постараемся узнать, что именно, и тогда сообщим вам». «Необходимо организовать дежурства в камерах. Всем следует вооружиться какими-либо подходящими предметами», — принял решение комитет политзаключенных…
— Ты что это вертишься возле меня? Садись и выкладывай, что тебе надо.
Начальник группы «А» — группы по борьбе с коммунизмом — придвинул стул, и синеглазый железнодорожник, ни жив ни мертв от страха, опустился на него. Секретарь окружного комитета партии поручил ему посещать трактир «Тишина», в котором имел обыкновение засиживаться Никола Мандров, и прислушиваться к разговорам, которые велись в компании высокопоставленного полицейского. Железнодорожник долго обдумывал, как лучше выполнить данное ему поручение, но опытный полицейский уже с первых дней разгадал его намерения. И вот на столе появились два бокала для вина, один из которых предназначался для гостя.
— Ко мне доводилось попадать? — спросил Мандров и, не ожидая ответа, продолжил: — Видно, упустил я тебя. Раз тебе поставили такую задачу, значит, стоило тебя пригласить в гости пораньше. Ну да ничего, давай чокнемся. А потом ты будешь задавать вопросы, а я на них отвечать. И знай, услышишь от меня только правду.
Синеглазый весь покрылся потом. «Все кончено, спасения нет», — подумал он. Взглянул на дверь — там стоял агент Плочев. Тогда, собрав волю в кулак, он залпом выпил бокал вина и, стараясь казаться спокойным, сказал:
— Ну какие у меня могут быть вопросы? Я ведь зашел просто немного выпить, осматривался, выбирал, где сесть.
— Боишься… Ну да я тебе и так все скажу, без вопросов. Всего через несколько дней рухнет Румыния. Красная Армия выйдет к Дунаю. И здесь уже никто ее не остановит. Да и некому стать на ее пути.
— Как некому? — деланно удивился синеглазый железнодорожник. — А армия, жандармерия…
— Ну да, и полиция… — продолжил Мандров. — Ничего они уже не смогут сделать. И их, да и наши денечки уже сочтены. Так и скажи вашим.
— Каким таким нашим?..
— Да, вашим, — прервал Мандров. — Не бойся, я спрашивать не буду, кто ты такой и кто тебя послал. И арестовывать тебя не буду.
— Ну а почему сами-то в сторону не отойдете? — набрался смелости железнодорожник, сам испугавшись своих слов.
— А ты, я вижу, хитрец. Но должен тебе сказать, что человек не в силах отстраниться от своей жизни, а жизнь каждого человека — это прежде всего его дела. Хорошо, предположим, приду я к вам, соглашусь делать все, что прикажете. Так вы что, примете меня, простите? Ну отвечай же. Вот видишь, молчишь.
Мандров встал из-за стола, и синеглазый железнодорожник напрягся, ожидая самого худшего. Но шеф политического сыска лишь протянул ему руку на прощание и сказал:
— Ну, мне пора. Когда-то я мечтал стать химиком или математиком. Жизнь из меня сделала полицейского, причем одного из самых страшных. Сейчас жду и надеюсь, что события прибьют меня к какому-нибудь тихому берегу. Если только удастся…
За несколько дней до народной победы все руководители областной полиции и их ближайшие помощники исчезли из города…
Город притих в тревожном ожидании. На улицах чаще, чем прежде, попадались военные и полицейские патрули.
В один из вечеров на набережной неподалеку от офицерского клуба можно было увидеть большую группу военных и гражданских лиц. Рядом с полковником болгарской армии стояли несколько немецких морских офицеров. Возле них жались шефы областной и околийских управ, полицейское начальство, другие представители власти.
Все, что они могли сказать друг другу, уже было сказано на только что закончившемся прощальном ужине. И сейчас все молча всматривались в опустившуюся на море ночную тьму, в которой на расстоянии нескольких миль от берега угадывались корабельные огни. Старший из немецких офицеров взглянул на часы и, щелкнув каблуками, вскинул руку в нацистском приветствии. Располагавшийся неподалеку военный оркестр тотчас заиграл гитлеровский гимн, звуки которого в последний раз разнеслись над морским побережьем. Как по команде, вдали один за другим погасли корабельные огни, а затем раздалось более десяти мощных взрывов, и яркое пламя взвилось над взорванными судами. В Черном море не осталось места для боевых кораблей гитлеровской Германии…
Вскоре пришло долгожданное известие о том, что Советский Союз объявил войну антинародному монархо-фашистскому режиму в Болгарии. Никто уже не сомневался в близкой победе. Возле тюрьмы все чаще стали появляться наши товарищи. Они махали нам, подбрасывали высоко вверх фуражки, постоянно кто-нибудь из них находился в подступавшем к тюрьме бедняцком квартале. Мы понимали, что боевые друзья заботятся о нашей безопасности. В это же время по указанию штаба повстанческой оперативной зоны окружной комитет партии разработал план вооруженного восстания. Выступление было намечено на вечер 8 сентября. Уполномоченные окружным комитетом представители отправились в районы и в войсковые части, где уже действовали солдатские комитеты. Дула орудий береговых батарей были направлены на город. Они предостерегали и диктовали свою волю…