Чтение онлайн

— Спасибо,— говорю.— Мне все ясно. А теперь скажите, когда прибывает поезд с делегацией?

— Пока не скажу. Заходите, интересуйтесь. Как только выедут из Туркмении ваши бригады, я скажу.

— Разрешите идти?

— Сразу видно бывшего командира! — восклицает помощник.— Только не забудьте, зайдите к этому бывшему хану... Иомудскому.

— Сейчас же зайду.

Выхожу и только тут до меня доходит: «Неужто тот самый хан Иомудский, за которым я в Персию, на реку Гурген ездил?»

Стучусь в 36 номер. Открывает дверь высокорослый юноша. Костью широк, лицо такое, что не поймешь: то ли европеец, то ли туркмен, и выговор чисто русский, даже с какой-то волжской припевкой:

— Вам кого? Вы, видимо, обознались номером.

— Иомудский здесь живет? — спрашиваю.

— Здесь,— удивленно отвечает юноша и зовет.— Папа, к тебе пришли.

К двери выходит бывший полковник Иомудский, сутулый, облысевший, скользнул взглядом и не узнал меня.

— Здравствуйте, Николай Николаевич. Не узнали?

— Да нет-с, не признаю что-то. Из военных?

— Комиссар красный, — говорю. — Природин. Быстро забыли.

— Да-да-да! — спохватывается он. — Вспомнил, как же! Это же вы с двумя товарищами в Кумыш-тепе приезжали! Но не узнать вас. Ей-богу, не узнать! Возмужали и пополнели, что ли?

— Может быть. Ну, как ваша судьба складывается? Вижу, нашли свое место в жизни?

Иомудский подобрел как-то сразу, засуетился:

— Что же мы стоим у порога? Входите, раздевайтесь. Присаживайтесь. Милости просим.

Иомудский предлагает кофе, поскольку вино, по его признанию, он не употребляет. Наполняет маленькие голубые чашечки кофе и словно бы спохватывается:

— А это мой младший сын. Вы, должно быть, помните его?

— А как же! — говорю. — Сразу не узнал, а как пригляделся, ну так и стоит теперь портрет мальчишки в глазах, который в чайхане у Серебряного бугра два фунта конфет купил

— Неужели помните! — радостно восклицает юноша. — И звать как — помните?

— А как же, — говорю. — Зовут тебя Караш, Помню и то, как вы переживали, когда ваш старший, офицер-гусар с актрисой во Францию убежал.

— Да,— вступил в разговор Иомудский.— Старший мой, Хидыр, пошел иной дорогой. Во Францию, в Париж подался, один бог теперь знает: жив или пропал где-нибудь? Бедовая голова. Родиной поступился. А как без нее, без родины? Долго об этом я думал там, в Кумыш-тепе, и пришел к выводу — без родины — всякому смерть! Не будь детей да жены, я бы наверное пустил себе пулю в лоб. Жалко их стало. Рассуждать стал. А раз пустился в рассуждения, значит, пошел на смирение. Ну, тут вы, товарищ Природин, к счастью моему подоспели. Вам я век буду благодарен...

— Да ну, что вы, Николай Николаевич! Не за что благодарить. Это вам спасибо от Советской власти, что вернули все свое племя из Персии. Теперь видите: дети тех бедняков на учебу в Москву едут. А то пропали бы не за понюх табаку на чужбине.

— Пропали бы, — соглашается Иомудский и, помолчав, признается: — А я ведь, признаться, не верил, что в нашей разрушенной и обескровленной гражданской войной стране дело дойдет и до науки. Сейчас стыжусь своего недоверия. Я ведь это свое недоверие — знаете кому высказал? Самому Сталину.

— Неужто самому? — удивляюсь я.

— Самому Сталину, — подтверждает он. — Приглашен недавно к нему был. Вместе с Кайгысызом Атабаевым. Назначил он нам аудиенцию по вопросам создания Туркменской советской республики, ну и до науки в разговоре дело дошло. Сидим, значит, вот так, как сейчас с вами. Сталин на одном конце стола, мы с Кайгысызом — на другом. Я и говорю: «Эх, товарищ Сталин, послать бы учиться нашу туркменскую молодежь за границу!» А он покуривает и отвечает спокойненько: «Зачем же за границу? Разве мы не можем у себя наладить просвещение?» — «Но как?» — сомневаюсь я. А он опять: «Да очень просто. Я скажу сегодня товарищу Калинину, чтобы подыскал подходящее место для обучения туркмен»... Я не сдаюсь: «Место найдете, но ведь учителя нужны!» «И учителя будут», — твердо обещает Сталин, и тут я думаю про себя: «Хватит, как бы не испортить дело». Поговорили этак по душам, ушли с Атабаевым, а денька через два к Калинину вызывают. Оказывается, облюбовали нам для Дома просвещения красивейшее именьице бывшей помещицы. Там столько комнат, что целый институт можно открыть. И учителя есть, разумеется. Кое-кто из старых профессоров согласился пойти на преподавательскую работу к нам.

— Ну и как же мыслится ваша учеба? Что это; интернат или иное какое спецзаведение?

— Да как не назови, а суть одна, — говорит Иомудский. — А вообще-то, это скорее всего трудовая школа. Ученики сами себя во всем будут обслуживать. Что касается распорядка, он будет военный. Да иначе я себе и не представляю. С бывшими кочевниками, которые никогда не знали дисциплины, можно поладить лишь четкостью распорядка. К тому же, я и сам бывший полковник. Мне все военное ближе как-то. Будут строевые занятия, дежурство. Уже заказали спецформу. Шефы уже у нас есть — служащие ОГПУ...

— Хорошо, — радуюсь я за Иомудского и тут вспоминаю, что послал меня к нему помощник председателя ЦИКа. — Николай Николаевич, как бы не забыть нам о главном... Я ведь зашел к вам по приказу товарища одного... помощника Калинина. Хотел бы знать, чем могу служить?

— Так это вы, стало быть, по моей просьбе сюда пришли? Вот ведь как хорошо получается. А просьба у меня такая, товарищ Природин. Комиссия у нас там в Серебряном бору была. Сами знаете, для Дома просвещения способный народ нужен. Ведь будущие руководители производства и строек от нас должны выйти. Ну, а когда начали отбирать, то решили двадцать шесть человек отсеять и направить в ФЗУ. Если вы имеете доступ к этим ФЗУ, то, пожалуйста, поспособствуйте.

— Я реутовской группой занимаюсь. Боюсь, что туда юноши не понадобятся. Там ведь прядильное производство. Давайте-ка мне ваших парней, я их в Тверь переправлю. Там тоже фабрично-заводская школа, а готовит она поммастеров ткацкого производства, слесарей и наладчиков станков.

— Будьте настолько любезны! — весело откликается Иомудский. — Только вот сына хотелось бы мне куда-то поближе. Очень уж далеко до Твери. Нельзя ли все-таки его у вас, в Реутове, пристроить?

— Отчего ж нельзя? Для вас, Николай Николаевич, можно. Устроим в наше, реутовское ФЗУ. Выучится, станет слесарить. В комсомол примем.

Посидели еще немного и условились: как приедет туркменская делегация в Реутов, так Караш и присоединится к ней. Может, даже Николай Николаевич сам в Реутов наведается, посмотреть, как там устроились туркмены, а заодно и для сына квартиру снимет. На том и распрощались.

Вечером я опять сел в поезд, и через час — в Реутове. Зиба с Верой дома. Только что пришли с фабрики. Зиба ходила по цехам, знакомилась с прядильщицами и смотрела, как работают машины. Настроение у нее хорошее. Девчата русские ей понравились. И не успел я задать ей вопроса, как она опередила меня: