Знойная пустыня
Шрифт:
– Грегори, вы мечтаете?
Гарри повел меня к буфетам. Великолепная закуска на серебряных подносах украшала столы, накрытые белыми скатертями, спускающимися до самого пола, напоминали картины художников-абстракционистов. За нагромождением этих дорогих кушаний стояли лакеи в костюмах эпохи Франца Иосифа… Я мельком увидел свое отражение в зеркале, стоящем между двумя деревянными скульптурами, изображающими ангелов. Я предстал на первом плане бального зала в моем черно-белом одеянии, более чем кто-либо напоминая пингвина. Вздрогнуть меня заставила моя обувь! Я совсем забыл об обуви. К счастью, ботинки были черные, хотя и старые, но начищенные, но дешевого фасона, то есть недостойные того пола, по которому ступали.
Гарри задержался по дороге разговором с дамой, играющей веером и рассказывающей что-то между короткими обрывками смеха, потом он освободился и вернулся ко мне:
– Милый друг, не скромничайте и дайте волю вашему аппетиту.
– Спасибо, я не проголодался, не из Нигерии приехал.
– Ваш юмор не изменился, – сказал он с грустью – Помню, как однажды в Бостоне…
Он осмеливался говорить о Бостоне, а ведь там он меня так предательски бросил! Мне был противен его оппортунизм.
– Не стоит вспоминать о Бостоне…
– Но вы действительно злопамятны! – воскликнул он, – Не пора ли уже забыть?
Он наклонился ко мне:
– Ну как… Что думаете о нашей Дженнифер?
– У нее не вампировские клыки, но, может быть, копыта… под юбкой…
Он был раздражен:
– Вы находите, что ваши каламбуры остроумны? Почему насмехаетесь над ними?
– Вы мне надоели, дорогой Гарри.
– Вот так, – сказал он, огорченный. – Вот и из-за этого я не стал вас представлять некоторым знакомым в Бостоне… Ваши антикапиталистические заявления мешают, хуже того, они вышли из моды.
– Если бы вы сдержали слово, я, быть может, был бы менее строг.
Он согласился и нетерпеливо сказал:
– Согласен, согласен. Все по моей вине. Но теперь от вас все зависит. – Он похлопывал меня по предплечью. – Скажите мне о Дженнифер, но только серьезно… Какое впечатление?
– Никакого.
Не спросив моего мнения, Гарри заказал два бокала шампанского. Итак, я был пентюх, который должен любить шампанское и пользоваться случаем, чтобы выпить его? Я вмешался:
– А мне томатный сок. Пожалуйста…
Официант обратился к метрдотелю, а тот пожал плечами. Множество хрустальных графинов стояли с фруктовыми соками, но не с томатным. Еще не наступил час томатного сока в «замке Тысячи Капризов». Гарри только что съел два канапе со спаржей. На верхней губе у него еще видна была жирная крошка.
Я показал на остатки, он вытер губы обратной стороной ладони.
Я повернулся к нему.
– Вообще-то…
– Что «вообще-то»? Соглашаетесь или нет?
Второй метрдотель поставил перед нами поднос с бутербродами с икрой.
Гарри воскликнул:
– А они умеют угощать! О, какой жемчужно-серый цвет… крупнозернистая икра. Берите… На другом подносе – прессованная…
Из гордости я проигнорировал. Я еще мог позволить себе полкило белуги, а когда получу пятьдесят тысяч долларов – килограмм. До отвращения.
– Как девушка?
– Если бы вы могли хотя бы назвать ее имя…
– Да ваша Дженнифер…
– Вы познакомитесь с ней и увидите – она восхитительна.
– Странное семейство…
– Странное? Почему? Все странны. Семейство рабочих имело бы те же недостатки и достоинства, что и они. Какой бы общественный слой вы ни взяли, люди мечтают о деньгах, о власти, о сексе. Итак, ваши заявления…
Он облизал свои пальцы. Я взял бумажную салфетку из пачки и дал ее ему. В это время гарсон принес и протянул мне стакан томатного сока.
Гарри продолжал:
– Отчасти я живу ими. Я люблю тех, кем занимаюсь, я заменяю семью. Я горячо отстаиваю их интересы, но могу попросить крупные суммы. Я так и делаю, деньги мне нужны. Я небогат по происхождению.
– Иначе вы работали бы задаром?
– Нет, – сказал он, – но был бы независим от материальных вопросов… В вашем возрасте я был очень честолюбив, не был неумехой, как вы, в части очарования.
– Неумехой в части очарования?
– Нахожу это определение красивым. Вам еще надо созреть. В вашей профессии нет возрастного предела. Когда чувствуешь, что утратил гибкость, меняешь регистр. С некоторых пор я много занимаюсь одним американским другом и семьей фон Гагенов. Можете спрашивать все, о чем угодно.
– Все?
– Все. А по ходу я беру проценты. Если они получают деньги, я тоже получаю. Справедливо, не так ли? Я люблю их.
– Остановитесь, а то я разрыдаюсь!
Он покачал головой:
– Не сердитесь… Вот увидите, придет день, когда вы будете признательны за то, что были здесь сегодня вечером. Когда вкусите радость от процентов, скажете мне спасибо…
– Так делают в Америке.
– А кто сказал, что вы не будете там работать?
Оркестр начал играть «На прекрасном голубом Дунае». Гарри отбивал такт, качая головой.
– Когда я был молод, я танцевал вальс. Есть в вальсе нечто такое…
– Избитое, тошнотворное.
– Не поносите ретро, – сказал Гарри, – Уверяю вас, есть люди, даже молодые люди, которые любят вальс. Посмотрите вон туда, человек в костюме Робин Гуда… Направо, дальше, вон там… Видите?
Я увидел Робин Гуда.
– Его родители владеют заводом, выпускающим оптические приборы. Ему, наверно, лет двадцать шесть, и он любит вальс. Мари-Софи выходит с ним. Ей будет трудно пристроиться…
– Но почему? Такая красивая…
Гарри говорил шепотом:
– Друг ее матери – настоящий царек, наполовину грек, наполовину латиноамериканец. Он обожает эту девочку и делает ей великолепные подарки. Там Мари-Софи чувствует себя звездой…
Мне стало жарко. Я отыскал стеклянные двери-окна, выходящие на террасу.
– Вы слушаете меня, Грегори? – спросил Гарри, обиженный.
– Робин Гуд спит с Мари-Софи?
Гарри зажал себе нос.
– О таких вещах так не говорят… тут не говорят. Мари-Софи, как она говорила, хотела бы иметь мужа и семью на старинный манер. И это возбуждает друга ее матери.
– А ему сколько лет?
– Шестьдесят.
– Ого! Эта малышка уже чересчур…
Гарри поднял вверх руки:
– Ей восемнадцать лет. Я не говорил, что у нее что-то было… Альварес питает к ней отцовские чувства…