Чтение онлайн

— Правильно! — тут же зашумели женщины.

— Теперь про другое скажу, — обрадованная поддержкой Лебедева заговорила еще решительнее. — Планы разные составлять мастеров много у нас, а кормоцеха рука еще не коснулась. Опять до белых мух тянуть станем? Снова холодной водой скот поить? Вот о чем пускай у правленцев голова болит. А коров своих мы в обиду не дадим. Вот такая моя речь и наказ нашим руководителям. Мы со своей стороны, доярки то есть, решаем так: что б ни случилось, а план по молоку все равно выполним. У меня все.

Последние слова Антонида произнесла тихо, засмущалась и убежала на свое место.

— Молодец, Тоня! — похвалил ее Павел Игнатьевич. — В самую точку попала!

— Тише, товарищи! — приподнялся за столом Кутейников. — Павел Игнатьевич, если хочешь выступить, — пожалуйста.

— Можно и выступить. Негоже старикам от молодых отставать. — Павел Игнатьевич мелкими шажками просеменил к трибуне. — Я что хочу сказать, дорогие товарищи? Везде по деревням теперь один разговор и одно обсужденье идет. Кто пугается, а кто храбрится. Так завсегда бывает, коль беда в ворота лезет… Я уже большенький был, как голод в двадцать первом году случился. Хватил народ лиха, ой, хватил! Хоть теперь время другое, а против погоды не попрешь. Так что каждый нынче, а члены партии в первый черед, должны в полную силу, а где и через силу делать колхозу то дело, на каком он стоит или будет поставлен. К этому я и призываю. А чтоб слово мое не пустым было, я как член партии и старый колхозник буду помогать в любой работе. Кроме того обещаю, — тут голос у старика дрогнул, — обещаю от себя лично поставить стожок сена колхозному животноводству. Где литовкой, где серпом, где руками нарву, а поставлю!

Когда стихли аплодисменты, вскочил Егор Басаров и хлопнул фуражку об пол.

— Раз на то пошло — и я выступлю! — Егор Харитонович подбоченился и оглядел собрание лихо горящими глазами. — Я, мужики, что скажу? Я скажу так: нечего стращать нас этой засухой!

— Егор Харитонович, сюда проходи, — пригласил его Кутейников.

— Меня и отсюда видно и слышно… Я в пустынях, мужики, бывал. Там один песок, а люди живут! А тут заладили: засуха да засуха.

— Конкретнее, Егор! — крикнули из зала.

— Егор как раз подходит к конкретности. Не жары надо бояться, а самих себя, между протчим. Что у нас с вами получается на нонешний день? Хреново получается, мужики, если не сказать, что сильно плохо. Взять тот поливной участок. Я сам лично добывал трубы, а они, между протчим, лежат! Это вам один факт, а есть и другие. Перечислять не стану, а скажу про камыш. Камыша и протчего болотного растения у нас шибко много, а как его взять? Про это дело председатель в докладе молчок, потому что и сам поди-ка не знает. А надо знать! Или будем лазить без штанов по воде и ножницами его стричь? Вот какой вопрос, между протчим. А где ответ? Надо трактора учить плавать. Не смешно, между протчим! — строго прикрикнул Басаров. — Кончились смешки да хаханьки. Еще косилки на плаву делать надо и протчие машины. Тогда можно и себе и на продажу камыша накосить.

На этом бы остановиться, но Егора Харитоновича, как часто с ним бывает, уже занесло.

— Если в цене сойдемся, — ляпнул он, — могу для такого дела и подводную лодку построить.

— Трепло! — не громко, но отчетливо сказал Лаврентий Родионов, и на последние слова Басарова собрание ответило откровенным смехом.

Кутейников пока был доволен ходом собрания, но искоса поглядывал на Дубова: как тот реагирует. Зная Дубова много лет, Николай Петрович научился по одним лишь жестам почти безошибочно определять его мнение и оценки.

Виталий Андреевич хоть и поморщился после выступления Басарова, но слушает внимательно. И начальника молочного комплекса Сухова, и тракториста Петракова, и директора школы Ваганова. Все они дали правильную оценку сложившейся обстановке, своей работе и предстоящему делу.

Сам Дубов тоже выступил. В левой руке зажат листок бумаги, правая в такт словам энергично рубит воздух. Он похвалил за организованность, предостерег от беспечности, ответил на вопросы… Говорил азартно, даже весело.

После собрания Виталий Андреевич заглянул в кабинет Кутейникова, больше похожий на мастерскую. На шкафах лежат рулоны старых стенгазет, в углу банки с краской, два стола завалены кусками ватмана, журналами и газетами. На старом продавленном диване тоже ворох бумаг.

— Ну и обстановочка у секретаря партбюро! — не удержался от замечания Дубов. — Выбрось ты этот хлам.

— Да все не соберусь, — Кутейников виновато улыбнулся.

— Так соберись! — нахмурился Дубов. — Сюда же народ ходит, культуре труда учится… Собрание, считаю, в общем правильно определило задачи партийной организации и всех колхозников. Постановление дельное и, главное, конкретное. Теперь нужны действия и контроль за этими действиями. Повторяю: действия и строжайший контроль! Только при этом условии мы можем сделать что-то реальное Хотелось бы услышать об этом на пленуме райкома. Или от тебя, или от Глазкова. Обязательно.

— Будем готовиться, — отозвался Кутейников.

— А это что за плакат? — Дубов подошел к столу и принялся разглядывать большой лист ватмана. По верху на нем красной тушью крупные слова «Заготовка кормов — ударный фронт!» Ниже черным и мельче: «Питательная ценность камыша». — Что это такое?

— Видишь ли, Виталий Андреевич, — Кутейников опять смущенно улыбнулся. — Как только мы заводим речь о том, что на корм скоту нынче придется собирать все подряд, сразу же возникает вопрос о целесообразности заготовки того же камыша. Убедить людей можно конкретными сравнениями. Пришлось покопаться в книгах и журналах. Цифры получаются интересные. — Николай Петрович открыл одну из папок и взял оттуда листок бумаги. — Вот что я выбрал для нашей пропаганды и агитации. Прочитать?

— Валяй, — вдруг изменившимся и сдавленным голосом отозвался Дубов.

Николай Петрович удивленно обернулся к нему. Жадно хватая воздух широко раскрытым ртом, Дубов прижал руки к груди и мнет побелевшими пальцами рубаху. На лбу частым бисером высыпал пот. Кутейников подхватил уже падающего Виталия Андреевича, смахнул с дивана на пол газеты и журналы, уложил Дубова и метнулся к двери: сказать кому-нибудь, чтобы позвали фельдшера.

— Не надо, — остановил его Виталий Андреевич. — Валидол вот здесь, в кармашке… Не бойся, это быстро проходит.

Кутейников суетливо открыл тюбик с таблетками, налил из графина стакан воды. Положив таблетку под язык, Виталий Андреевич закрыл глаза и замер. Николай Петрович придвинул стул к дивану, присел на краешек и стал смотреть, как постепенно сходит бледность с лица Дубова.

— Бить тебя некому, а мне некогда, — вполголоса сказал Кутейников. — Догеройствуешь, парень!

Когда-то Кутейников знал его как Витальку Дубова, секретаря комсомольской организации МТС. Был живчиком, вечно носился по деревням на разбитом мотоцикле. А теперь вон как раздобрел, обрюзг, неповоротлив стал…

— А ты, Николай Петрович, уже совсем старик, оказывается, — заговорил вдруг Дубов. — Вон как снежком-то тебя припорошило… Я как-то все не обращал внимания. Прости…

— За что? — не понял Кутейников.

— Да мало ли, — Виталий Андреевич тяжело приподнялся на локте, часто заморгал заслезившимися глазами. — Вот живем, работаем. Людей учим, сами учимся у людей. Порой оглянуться некогда, осмотреться, все торопимся, спешим… Я вот что сейчас вспомнил. Ты как-то упрекнул меня, что взъелся я на Глазкова и отношусь к нему предвзято. Я еще удивился тогда: почему Николай Петрович Кутейников стал такой недогадливый? Понимаешь, из Алексея пыль выколачивать надо, хорошего хозяина из него делать… Хозяина! Коваленко, к примеру, учить не к чему, а Глазкова есть к чему. Ты понимаешь меня, Николай Петрович?