Чтение онлайн

– Ты что!
– только и нашелся я возразить. В голосе своем я расслышал предательскую хрипотцу страха.

– Хватит врать, - сказал Скарга.
– Там у меня привязан к стулу филер. Тот, в кепочке, что проверял нас в трактире...

"Осел!
– подумал я с ненавистью.
– Ведь чувствовал, что этот осел все погубит".

– Он кое-что мне поведал, - продолжал боевик, - не будем зря тратить время. Тем более, что я и сам не слепой.

– Ну, и что ты хочешь узнать от меня?
– спросил я, стараясь собрать волю. Черная дырочка в никелированном стволе меня заворожила.

– Почему меня не берут? Твое задание? Когда намерены брать?

– Насколько знаю, Скарга, - ответил я, стараясь уйти от предательства, - тебя после ареста пытали, но ты ничего не выдал. Почему же ты хочешь меня сделать подлецом?

– Пытать тебя у меня времени нет, - сказал он ледяным тоном.
– И я не умею. Я просто вгоню тебе пулю в лоб. И ты понимаешь, что другого выхода у меня не будет.

Ничего я не понимал, хотя и понимал, что все, что вижу и слышу, реальность. Спина моя налилась чугунной тяжестью, мне хотелось закрыть глаза и заснуть. Память воскресила картину, как я полз с тремя пластунами по сопке к японскому окопу за "языком" и падал с ножом на скованного ужасом японца; потом мне вспомнилось, как я отбивался саблей от штыка, и еще увидел себя впереди своей роты с зажженной папиросой в руке - я вел роту в атаку и курил на ходу с тою же медлительностью, как курят в салоне. Но теперь я боялся, по телу растекался страх и гасил мою волю. Этот беглый эсер не запугивал меня, он не блефовал, бесстрастное окаменевшее лицо говорило, что этот человек сдержит слово. Боевик предлагал выбор, и я подчинился.

– Ну что ж, - сказал я, - проигрыши приходится отдавать.
– Кровь стучала у меня в висках, я лихорадочно обдумывал приемлемую меру признания.
– Моя задача ограничивалась курьерскими обязанностями - взять деньги. Если дадут. По этой причине тебя не хватали. Но когда и как возьмут - я не знаю. Это дело местного управления...

Такой ответ, хоть и правдивый, не мог удовлетворить боевика; все это он знал или понимал. Я чувствовал, как нарастает его раздражение и формируется жесткая решимость объявить приговор. Рассказывать все под страхом смерти было противно моему достоинству, но молча ждать выстрела было мне тоже не по силам: панически, как мышь, я отыскивал спасительную лазейку. Если бы я сам не ломал волю людям, не требовал предательства в обмен на жизнь или свободу, то, наверно, продолжал бы твердить о своей неосведомленности, подвигая конфликт к трагической для себя развязке. Но я знал состояние ума при таком допросе. Каждое мое слово Скарга взвешивал на весах правды, соотносил с множеством обстоятельств, с прошлым, с неизвестной мне информацией. Скарга ожидал какой-нибудь следственной тайны, которая помогла бы ему увидеть невидимое и разглашение которой было служебным преступлением.

– Мне известно другое, - сказал я, испытывая радость смертника, обнадеженного отменой приговора.
– Вы считаете нас подлецами. Ты убежден, что твой товарищ Пан застрелился. Сам себя. Так вот, - я помедлил, видя, что попадаю в цель, - он убит сегодня утром. Но наши люди к этому непричастны. Это точно, Скарга. Убит!
– повторил я, читая в его глазах растерянность и недоверие.
– Наши убеждены, что Пан стал жертвой ваших внутренних распрей. И еще, Скарга, - соблазны жизни туманили мой мозг, мне хотелось спасения, я доказывал свою искренность.
– Год назад тебя взяли с прокламациями. Так знай: тебя взяли по доносу. Кто-то сообщил телефонным звонком, что вечером, около восьми часов, человек по фамилии Булевич принесет в депо листовки...

Я увидел, что мои слова попали в больную точку. Вонзились в нее, как нож. Эта неожиданная для него новость была полностью правдивой; о существовании таинственного доносчика я узнал еще в Смоленске, когда меня знакомили с делом Скарги, с обстоятельствами ареста и побега... Я попал в десятку, боевик потерял ко мне интерес; я ощущал, что мысли его вихрятся вокруг фигуры доносчика. Следовало закрепить нечаянную победу, и я сказал:

– Можешь выпустить в меня всю обойму, но больше мне сказать тебе нечего. И все же, хотя ты и чувствуешь сейчас себя победителем, даю тебе честный совет: бери извозчика - и гони подальше от Минска. Ты везучий, может, тебе и посчастливится...

– Лучше бы ты помолился, - ответил Скарга, - потому что и тебе сейчас повезло.

Он взял пиджак, ключ, вышел из номера, ключ дважды провернулся в замке, а я несколько минут не мог подняться, обессиленный пережитым. Мысли мои были ничтожны. Я думал, что каждого человека можно сломать, потому что он кого-то любит, и перед теми, кого он любит, на нем лежит большая ответственность, чем служебный долг. Хозяин смоленской явки любил дочь и стал служить нам, чтобы ее не трогали; мне жаль оставить сиротой сына; Живинский, возможно, знает за своим агентом какую-то слабость, которая позволяет требовать от него доносов. Сломанный делает что прикажут и молчит. Самая надежная гарантия молчания - смерть. Вот убили утром некоего человека с партийной кличкой Пан. Почему именно сегодня, в день приезда Скарги? Кто-то боялся их встречи. Возможно, этот Пан что-то особенное знал, подозревал о чем-то таком, что не должен был узнать Скарга. Но кто мог разведать о возвращении Скарги в город? Все хитрят, все друг другу опасны. Меня заняло размышление, насколько окажутся полезными для боевика вырванные из меня сведения. В целом, успокаивал я себя, большой пользы он не извлечет. О самом важном - внутреннем агенте, вечерней сходке - я умолчал. Таким образом, господин эсер, остается возможность новой встречи. Но мое признание о доносчике, об умышленном убийстве Пана по мотивам внутрипартийной распри могло натолкнуть беглого боевика на разгадку нашего агента, вернее, агента Живинского. А это означало безусловный провал операции. И если, не дай бог, Скаргу схватят и он изложит нашу беседу на допросе, а в таком удовольствии он едва ли себе откажет, то перевод в Москву не состоится, а состоится мое позорное увольнение со всеми вытекающими из этого следствиями...

Я поднял и отворил окно. Высунувшись, я нетерпеливо отыскивал в толпе филеров. Ни одного не оказалось. "Кретины!
– понял я.
– Верно, Скарга повел их за собой и сейчас надует". Так и случилось. Через несколько минут два филера примчались к подъезду, как побитые псы. Может быть, они думали, что я убит. "Эй!
– окликнул я одного.
– Возьми у портье запасной ключ и открой меня. Четвертый номер".

Спустя минуту я стал свободен, и мы вошли в комнату Скарги. Дурак, который носил кепочку с пуговкой, сидел на венском стуле, руки его были привязаны к спинке разорванным в длину полотенцем. Человечек этот казался мне отвратителен, поскольку мог слышать мои откровения беглому боевику. Я отослал филеров в свой номер и остался наедине с неудачником. Он угнетенно молчал, я не спешил с вопросами, прислушиваясь к разговору за стеной. Говорили филеры довольно громко и заливисто смеялись (весело, подумал я, когда попадается другой), но разобрать их реплики я не мог, хотя отдельные слова доходили отчетливо.

– Что он сказал тебе, уходя?
– спросил я, желая определить степень звукоизоляции стенки.

Филер виновато повторил: "Вернусь через десять минут. Буду в соседнем номере. Сиди тихо". Я испытал облегчение; расслышать вопросы эсера и мои ответы филер, привязанный к стулу, никак не мог. Мое отношение к нему потеплело.

– Ладно, брат, не расстраивайся, - сказал я ободряюще.
– Расскажи-ка лучше, как он тебя прихватил.

– Я стоял во дворе у дровяного сарая, - голос филера был виновато-мягким, таким голосом просят о прощении гимназисты, когда директорская рука хватает их за ухо.
– Там проход, которым можно уйти. Вдруг из черного хода вышел объект и направился ко мне. Указаний на задержание мне не давали. Я достал папироску и спросил: "Огонек есть?" Он улыбнулся: "Есть!" Сунул руку в карман и ткнул мне в живот пистолетом. "Жить хочешь?" - спросил объект. У меня внутри все захолодело...

Его переживания меня не интересовали, и я продолжал допрос.

– О чем он спрашивал?

– Сколько агентов на улице. Я сказал - двое.

– Молодец!

– Потом спросил, кому докладываем. Забрал у меня "бульдог", - филер показал на кровать. Я увидел на подушке короткоствольный наган.

– Обо мне спрашивал?

– Да. Спросил: "Кто он?"

– Что ты ответил?

– Ответил, что не знаю.

Тут он явно солгал; ответил он Скарге правду, то малое, что знал: да, наш. Но оспаривать его ложь мне не хотелось.

– Правильно, - похвалил я.

– Еще он спросил, кто и когда давал приметы по одежде. Я сказал, ротмистр Живинский дважды, утром и днем.

– Он уточнял, когда днем?

– Да, точно так и спросил. Я сказал "около двух".

– Все?

– Все. Потом привел меня сюда. Сбежать не выходило, он вел меня, приставив пистолет к хребту. Сволочь!

– Ну уж, сволочь, - возразил я.
– Что тебе полагается за потерю оружия? А он сжалился, оставил. И вообще мог щелкнуть рукоятью в лоб!.. Нет, он не сволочь, он просто наивный беглый эсер... А "бульдог" твой пока останется у меня, - я спрятал оружие в карман.
– Скажешь, что ротмистр попросил.

Я вернулся в свой номер, отослал филеров в управление, умылся и постарался трезво обдумать свою роль в новой ситуации. Но обычное хладнокровие не возвращалось. Вся моя ненависть нацелилась на беглого боевика. Я чувствовал, что если он уйдет, то мне не будет покоя. Всегда будет всплывать в памяти этот день, холодный взгляд Скарги, дуло пистолета, мой послушный язык, бесформенная душа, униженная честь, поставленная под угрозу карьера. Он заставил меня пережить животный страх, запомнил мои слова, и поэтому на мне лежала обязанность с ним расквитаться. Я решил застрелить Скаргу.