Чтение онлайн

В ответ из меня исторгается песня:

Жена причитает, детки плачут, сопли кулачками размазывают, а я ругаю ее на чем свет стоит, английскими словами, правда. И на сердце уже не радостно.

Действительно, я тогда сильно страдал, мне скучно было: у меня ностальгия по несуществующей родине, воспоминания о прошлом, о будущем, я все не мог понять, западник я или славянофил. Ach, mein russische Seele! [20] От такой печали превратился в ловеласа, серийные любовные аферы с аспирантками крутил. Сколько раз, как Вронский, дрожал я нижней челюстью, сколько раз, как Облонский, улыбался виноватой улыбкой. Стал стоячим скандалом кафедры — себе на радость, коллегам на зависть. Причем не моя вина: эти университетские ротозейки все время засасывали меня в промискуитет. Наш начальник, специалист по советскому производственному роману, то и дело журил меня за безнравственность, но мне хоть бы хана! Тем более что жена до свадьбы тоже моей студенткой была. Она красавица. Американское тело, американская кожа, американские зубы. День-деньской ее белые клыки сверкали у меня перед глазами. Бывало, читаю вслух стихи Пушкина или Гумилева, а моя лучшая половина зевает от изумления. Тут я говорю деткам: «Смотрите, ребята, vagina dentata!» [21] Они ужасаются, она обижается. Вот тебе и тьфу!

Когда мы познакомились, эта роковая женщина у меня на семинаре училась. Тогда она не зевала, а изучала произведения Николая Федорова. Он был приятелем Циолковского и придумал трупы в космос запускать, чтобы они там замораживались, вокруг Земли крутились и потом воскресали. В англоязычных кругах начала века Федоров был известен как Nick the Fridge. [22] Только хорошенькая блондинка, сидевшая в переднем ряду, прослушала мою первую лекцию, как сказала криогению русской философии «спасибо за знакомство» и выскочила за меня. И пошло! Почему-то родила двоих детей, я дом купил, продал свой «Jeep Wrangler» и приобрел буржуазный «Бьюик». На таких драндулетах пенсионеры по Флориде разъезжают. На бампере «Бьюика» был наклеен знак: «Baby on Board». [23] So I got bored. [24] Шесть лет с супругой жил, гамбургеры каждый уикенд в саду жарил, как настоящий американский домохозяин, а потом — баста! Моя скалозубка в последний раз ощерилась, и дверью хлоп! Кончилось семейное счастье. Я был очень травмирован. Во время развода из злобы все время «Крейцерову сонату» перечитывал. Читал, читал, а потом со всего размаха махнул мускулистой рукой и отправился в путь-дорогу: в первый раз в Белобетонную полетел.

Опасное было время: на дворе стояла коммунистическая власть, в Кремле загнивал Брежнев. Я приехал как нелегал, по туристической визе, но по музеям не бегал. У меня были рекомендательные письма к нашему радостному хозяину, господину Пеликанову, и еще к одному коллеге, доктору Кикину. Он специалист по теории литературы. Только его увидал, сразу почуял неладное, потому что у него был маленький череп и зеленый пиджак, как у француза.

Кикин все про Барта болтал, про Фуко фантазировал.

— Я их просто обожаю, это такие титаны мысли! — лепетал он, заламывая руки. — Как бы я хотел, чтобы они пригласили меня в Париж, чтобы я стал объектом их умыкания.

Я в ответ:

— Barf Fuck! [25]

Бедняжка обиделся на омоническую прибаутку. Завертел черепком, покраснел, все равно что рак речной, — а я только хохочу. Мой звонкий смех его кастрировал. Символически, конечно. `A la Lacan, [26] которым Кикин был тоже сильно увлечен. В результате микроцефал впал в кризис, постригся, как мог, в монахи и ушел в Новостарческий монастырь. Там он по сей день молится за меня, сердечного.

— Леонид Зиновьевич Кикин, с которым я хорошо знаком, живет отнюдь не в монастыре, а в своей квартире на Гоголевском бульваре. Недавно он издал антологию эссе провансальских постструктуралистов. Отзывы на нее были очень положительными.

— Днем в квартире, ночью в келье — какая разница!

В Москве я чувствовал себя, как в романе Ле-Карре. Серое небо, серые дома, серые лица были для меня культурным наркотиком. «Ici on parle russe», [27] — взволнованно думал я, бродя вдоль улиц шумных. И действительно, каждое утро выхожу из отеля и болтаю с простым народом: бабушками, миллиционерами, пьяницами. Так весь день проведу — и на боковую. Эти беседы в низах дали мне богатый материал для монографии о Малюте Скуратове, которая сделала меня полным профессором.

Изучив жизнь Белобетонной, решил ознакомиться со страной в целом. За неделю объездил весь Советский Союз. Одетый, как вагабонд, чтобы не выделяться среди путешествующего люда, шастал туда-сюда от Китежа до Киева, от Ашхабада до Ашколсуна. Теплушки, такси, тарантасы… И всюду меня встречали как драгоценную диковинку, как дорогого гостя, как птицу залетную, но мимолетную. Во время посещения станицы запорожских казаков эти усатые бритоголовые вояки даже предложили мне стать их атаманом!

— Значит, вы были на Украине? Какие впечатления остались у вас от этой страны?

— Тамошний народ очень музыкален.

Ну что, выпьем с горя-радости? Поднимаю стопу за удивленную хозяйку, которая прекраснее, чем Василиса. Я сразу понял, что госпожа Пеликанова бездетная, потому что она так ласково на меня смотрит. I’m every mother’s son [28] всех стран! Но раз уж речь зашла о материнских материях, помяну добрым словом родительницу. Даже когда я был беби и висел на ней, как нагрудная серьга, она была суперстерильная. Всегда пахла карболкой. Сколько себя помню, я ассоциирую этот запах с ней. Где бы я не находился, в каком бы то ни было архиве или государстве, как только слышу запах карболки, вспоминаю матушку. Друзья, умиляйтесь моему примеру! Каждое воскресенье навещаю эту великую женщину в ее особняке на Форест лейк-корт в фешенебельном пригороде Никсонвиля. Приношу ей шоколадки и бутылку «Drambouie», к которому она пристрастилась еще школьницей в Париже. Впрыскиваю струю веселья в роскошную матушкину жизнь. А если напечатал новую книгу или статью, то дарю ей экземпляр. Пусть старушка радуется за умницу-сына!

Эх, ловко проглотил водку проклятую! Сразу же захотелось смачно, грязно ругаться, посекундно сплевывая, так, чтобы у порядочной девушки ухо красным стало, словно маленький помидор. Я большой сквернослов. Люблю крепкие непечатные выражения, но в Штатах редко с кем случается обменяться площадной бранью. Вот незадача!

Впрочем, несмотря на отсутствие мата, Америка — земля ужасов. Там процветают только жесткие, жестокие люди, como yo. [29] Помню, приехали мы туда в 61-м. До этого обитали во Франции, но матушка вдруг испугалась, что коммунисты начнут революцию в этой прекрасной стране.

— Скоро Хрущев въедет в Париж на белом коне. Советские драгуны по Елисейским Полям скакать будут! — предупреждала она отца во время редких супружеских разговоров.

Очень переломный был год! На лайнере «Норманди» приплыли в Нью-Йорк, а оттуда махнули в Бостон. У отца был замок в Кембридже, штат Массачусетс. Башни, стены, донжоны. Позади детинца вишневый сад, как в пьесе Чехова.

Только вошли в новые пенаты, мать заквасила бачок капусты. Мы, ребятки, лопали ее с восторгом. Бачок в саду стоял. Какой вкус! Какой аромат! Соседи очень ругались.

Отец был бизнесмен, из семьи браминов.

— Но вы сказали, что он был американцем.

— Брамины — это бостонские олигархи.

Род Кеннеди браминским не считается: они ирландцы. В двадцатые годы их патриарх, старый Джо Кеннеди, самогон из Канады в Штаты контрабандно перевозил на пару с крестным отцом из фильма Копполы. И разбогател. А сын президентом стал, с Мэрилин Монро спал. Сбылась для него американская мечта, а тут Озвальд из Минска в Даллас переехал. В убийстве Кеннеди участвовала куча народу: ЦРУ, ФБР, КГБ, мафия, Мао Цзэдун и Фидель Кастро. Удивительно, как они сумели между собой договориться. Смутная история! Заговор внутри заговора, за которым, по видимости, стоял орден Тамплиеров. Это неудивительно, ибо в мире действуют коварные черные силы. Их агенты влияния скрывают правдивые сведения о летучих тарелках, которые часто мелькают как раз там, где я живу, на Среднем Западе. Вы любите летучие тарелки? До недавнего времени я был к ним равнодушен, пока сам одну не увидал поздней ночью, когда находился в сумеречном состоянии души.

Внимание! Прошу развесить уши! Слушайте удивительный рассказ!

Июль. Темнота. Духота.

Что-то не спалось. Под десятью одеялами лежал, прел, кряхтел и ворочался, хотя был au naturel. [30] Воздух вокруг был полон каким-то излучением, который мешал моему баюшки-баю. Бессонница в летнюю ночь! Наконец плюнул в потолок, откинул перину-скотину и вышел на веранду. На меня пахнуло пьянящим запахом пригородной прерии. Я облокотился о балюстраду и закурил, вслушиваясь в ночную песню природы, в звуки живых существ, ползающих и порхающих во мраке. Вдруг цикады перестали цыкать, кукушки — кукумекать, змеи — греметь. Наступила странная тишина, беременная ожиданием чего-то. Я напрягся. И вот замечаю: в небе огонек вертится непонятной формы. Огонек приближается, расширяется, совращается. Я пялюсь — а это звездолет! Сначала удивился, потом обрадовался. А звездолет висит себе над домом и в трубу не дует. Висит, висит, а потом начинает снижаться. Мать мою! — думаю, — космическая посудина в гости ко мне прикатила. А звездолет все приближается, а я все возбуждаюсь. Теперь он пердит басом, качая дом от веранды до ватерклозета, отчего у меня даже крыша поехала. Но, несмотря на экстремальную ситуацию, я, как всегда, невозмутим. Мозг мудро мыслит, органы чувств работают на всю катушку. Смотрю звездолету под хвост — а там открывается дырка, из которой что-то медленно высовывается. Что-то длинное, зеленое, светящееся. Это что-то было, конечно, инопланетянином. Я хватаю телефон, набираю номер моего друга Джека Мак-Гольдстийна с кафедры почвы и ору: