Чтение онлайн

Делать нечего, надо было монтировать промычный прибор.

С первых дней председатель жестко дал понять Тимофееву, что хозяин здесь он, а все остальные рабы и все равны. И если москвич хочет получить свой кусок и побыстрее уехать, то сначала он должен помочь старателям поставить основной пром-прибор, а уж затем они примутся за его шлюз.

В это лето Александру Даниловичу подкатывало к шестидесяти. Сам он себя старым не считал, был еще достаточно крепок и на здоровье не жаловался, но мучили мысли, тревога за больную жену, оставшуюся на попечении сына и невестки, он переживал от невозможности подать им весточку. Ему мнилось, и не без оснований, что письма, которые он передавал Махальцову, тот просто выбрасывал.

Чтобы быстрее закончить монтаж и начать наконец обкатку своего шлюза, Данилыч даже с бригадиром монтажников — бывшим зэком по прозвищу Разруха — подружился, то есть пил с ним вечерами водку и развлекал его рассказами о столичном бомонде. Коренной москвич, он много знал о «больших» людях — футболистах, киноактерах, а хоккеист Рагулин жил в соседнем подъезде. И не раз случалось с ним по-соседски Да-нилычу и пиво пить в местном баре под скользкие кровавые креветки.

— Иди ты! — бесхитростно удивлялся Разруха. — С самим Рагулиным?! Вживую, что ль? Ну, разруха!

— Вмертвую, что ль! — сердился на его наивность Данилыч.

Монтаж установок закончили только в начале июля. К тому времени «Комацу» вскрыл полигон, хлесткая струя монитора ударила в породу, и первая пульпа потекла по элеватору.

Через неделю был готов и «Ручеек».

Странно, но первые съемы с его шлюза ожидаемой прибавки металла не дали.

Данилыч крутил его И так и сяк. Менял углы, длину, сам смывал коврики — все впустую.

Наконец бригадир над ним сжалился:

— Ты пару ночей покарауль его, вроде как помочь смене хочешь…

Тимофеев не спал трое суток, и вот чудо: плановые сорок процентов шлюз выдал!

Он понял, что кто-то проводит внеурочный съем, ворует золото, и хотел пожаловаться преду.

— Не стоит, — сказал Разруха. — Он знает. Тот еще кры-сятник. На нарах его удавят, разруха.

Подумал и пообещал:

— Я сам побазарю. Ты в это дело, москвич, не лезь.

Побазарил он или нет, но ночные съемы прекратились.

— Давай рассчитаемся. — предложил председателю Данилыч. — Что обещал, я сделал: дополнительно ты получишь как минимум с моего шлюза пятьдесят килограммов. По договору мне десять процентов. Стоимость пяти килограммов… пять тысяч на шестьдесят рублей… итого триста тысяч.

— Ну да, триста! — нагло воззрился Махальцов. — Ты у меня пил-ел, как сыр в масле катался. Я тебя вез сюда. И потом… почему это ты грамм считаешь по шестьдесят? Столько и ингуши не дают. Полтинник — красная цена. В общем, причитается тебе за вычетом 220 тысяч. Наличными я, конечно, тебе не дам, приедем в Магадан — откроешь счет, и я тебе перечислю.

По тогдашнему курсу выходило чуть больше десяти тысяч долларов.

— Хрен с тобой! — матюкнулся Данилыч (общение с Разрухой для него даром не прошло). — Когда в Магадан?

— На неделе. К соседям съезжу новый полигон посмотреть, и тронемся.

И исчез. Не появился ни через день, ни через два.

— К соседям? — недоуменно переспросил Данилыча Разруха. — Да у нас за сто километров ни одного якута не встретишь, а ты говоришь — старатели…

Тогда Данилыч и решил сам выбираться из тайги.

Вечером они с Разрухой выпили, и тощий жилистый бывший зэк жалостливо посмотрел на Данилыча:

— Не дойдешь, москвич. Тут местные и то блудят. Перевал, две реки, не считая речек. Медведи — сожрут тебя, и в какашках не найдут.

— Не могу больше! Сволочь. Я ему весь офис и фейс испоганю, — пьяно ругался Данилыч. — В Магадане у меня друзья.

— Магадан далеко, — вздыхал Разруха и брал в руки гитару.

— Разруха ты, разруха, чужая сторона…

— Не, давай другую, — просил его Данилыч, и они в два хриплых голоса запевали:

— …Чтоб заслонила дорожку, ту, что ведет под уклон…

И тогда, вспомнив Москву и своих, плакал Данилыч и принимал решение еще потерпеть.

Но Махальцов все не ехал и не ехал, и Данилыч понимал, что это совсем не случайность.

В первое же воскресенье августа он дождался, пока начнется пересмена, и с тощим рюкзаком вышел с базы.

Уже далеко от вагончиков его догнал Разруха.

— Ты что же это, не попрощавшись! На вот, хоть на память возьми, пригодится в дороге.

Он протянул ему финку в самодельных из лосиного рога выточенных ножнах. Данилыч знал, что ему стоило отдать эту вещь.

— Спасибо, Ра… Виталий, спасибо!

— Да ладно, — усмехнулся Виталий. — И вот еще — твоя доля.

Уже по весу Данилыч понял, что в холщовом мешочке.

— Это что, ворованное?

— Наше. Ребята не верят, что пред по-честному рассчитается, вот и придумали — страховой фонд. Заплатит — возвратим.

Насчет последнего сильно Данилыч засомневался.

— Сколько здесь?

— Грамм двести будет… как раз до Москвы доберешься.

— Нет, не обижайся, Виталий, я не возьму.

— Так он же тебя кинул, Данилыч. Не найдешь его в Магадане, крест на пузе.

— Там видно будет… друзья помогут.

Разруха потоптался.

— Ты это, первую речку, Большую Хечу, вброд перейдешь легко — там замета есть. А как к Малой подойдешь, лучше по берегу иди к верховью. И не заблудишься, и дорогу можешь сократить. Во всяком случае, как к истоку поднимешься, тебе до Стоковой всего верст десять останется. Хоть поселок и брошенный, но от него дорога идет столбовая — кто-нибудь да подхватит.

…Первые сутки Данилыч шел легко и к вечеру был уже у Большой Хечи. Река после последних дождей вздулась, но не настолько, чтобы паниковать. Переправа четко выделялась среди стремнины узкой полосой бурунов.

Перекрестившись, Данилыч шагнул в воду.

В одном месте, почти на самой середине, его едва не сбило с ног — с такой силой валил поток, но он чудом удержался и через несколько минут уже выжимал одежду на другом берегу.

На длинной песчаной отмели развел костер из сушняка, развесил одежду, разогрел себе на ужин банку тушенки.

На ночь подтащил к костру два больших лиственничных ствола, сложил их буквой «у», а сам лег между ними.

Ночь стояла ясная — к холоду, и звезды ярко мерцали, будто переговариваясь о чем-то своем.

Данилыч глядел на них и думал: как странно и прекрасно устроена жизнь. Даже страдания она может компенсировать такой остротой чувств, что самая малость разумного и доброго способна принести счастье. Его счастье, что он наконец вырвался от Махальцова, что вскоре он будет в Магадане, а потом и дома. Обнимет жену, соорудит большой праздничный стол, и все его близкие — жена, дети, внуки и друзья — будут весело, как когда-то на Колыме, отмечать его возвращение.