Чтение онлайн

После своего возвращения из Каира посланцы Менгу-Тимура наверняка могли многое рассказать своему господину о широких связях его союзника на Ниле. Это могло послужить причиной того, что в 1276–1277 годах хан решил организовать поход на Кавказ. Этот поход, хотя и не направлялся непосредственно против Абагу, тем не менее нацеливался на Осетию (Аланию) и ее город Дедяков (также Тетяков) [104] . В данном военном мероприятии должны были принять вспомогательное участие многие русские князья, которые после успешного его окончания могли вернуться домой с большими трофеями.

На Руси в последние годы положение не изменилось. Частые поездки русских князей в Орду демонстрировали их верноподданнические чувства. В отдельных случаях татары натравливали одного князя на другого и поддерживали некоторые военные походы русских, выделяя им в помощь отряды воинов, например во время войны против Новгорода [105] . Изменения начали происходить только тогда, когда во внутренние дела Руси, как и в другие внешнеполитические вопросы, начал вмешиваться Ногай, рассылая через своих посыльных князьям призывы принять участие в борьбе с набирающим силу Литовским княжеством, которое имело только общее название с одноименным послевоенным государством, а также его северные части. А в 1279 году Ногай внял просьбе Льва Даниловича Галицкого оказать ему помощь в войне против Польши. Он на самом деле послал в 1279–1280 годах нескольких своих командиров осуществить вторжение до Сандомира на Висле. Но, несмотря на это, Лев Галицкий потерпел неудачу и вынужден был прекратить боевые действия.

Византийский император тоже вступил в личные отношения с Ногаем и отдал ему в жены свою родную дочь Евфросинию (или Ирену), став тем самым одновременно родственником ильхана и подлинного правителя Золотой Орды. В результате Михаилу относительно легко удалось сохранить нейтралитет, когда в 1279–1280 годах (678 году хиджры) боевые столкновения между двумя монгольскими империями возобновились, и Менгу-Тимур дважды разбил войска своего брата Абаги.

Однако Михаил не ограничился ролью пассивного наблюдателя. Вступлением в родственные отношения с истинным рулевым улуса Джучи он намеревался добиться его поддержки в подавлении дунайских булгар. Император осуществлял ту же политику, которую всегда успешно проводил. Еще раньше Михаил VIII попытался наладить связи и со своим северо-западным соседом, отдав свою племянницу Марию в жены правящему там царю Константину Тиху [106] . Но тут произошла осечка. Во время свадьбы правитель Византии пообещал передать тому спорные области Анхиала [107] и Месемврии [108] (у Варны), но из-за трудностей в отношениях с Карлом I Анжуйским откладывал исполнение обещания. Чтобы обезопасить себя от вторжений этого правителя, находившегося в тесных связях с папской курией, Михаил пошел на участие во Втором Лионском церковном соборе [109] , состоявшемся в 1274 году, присоединился к унии и пообещал добиваться примирения церквей. Но в Византии у верующих данная уния не получила одобрения. В скором времени церкви там вновь разъединились.

Когда Константин Тих устал от ожидания исполнения обещания, данного Михаилом, он напал на земли дяди своей супруги. В данной ситуации новый зять императора Ногай не мог остаться в стороне и должен был вмешаться. Так и случилось. Татары, от которых не укрылось дальнейшее ослабление болгарского государства, начали предпринимать против него регулярные набеги.

Между тем во время сражения с крестьянской повстанческой армией под руководством пастуха Ивайло, претендовавшего на трон, царские войска были разбиты, а сам царь Константин Тих погиб. Повстанцы заняли Тырново [110] . Византийский император объединился с Ногаем против Ивайло и выдвинул кандидатуру своего ставленника на болгарский престол – Ивана Асеня III, которого благодаря совместным усилиям им удалось посадить на трон в Тырново. Но когда Ивайло, взяв в союзники своего бывшего врага татарина Касим-бека, вновь появился, Иван вынужден был бежать в Константинополь.

В 1280 году появился новый претендент на болгарский престол Георгий Тертер, и Ивайло обратился за помощью к Ногаю, к которому тем временем присоединился Иван Асень III. На этом сотрудничество между кыпчакским эмиром (темником) и Византией могло прерваться, если бы Ногай, опьянев по время пира, не приказал убить Ивайло и Касим-бека. Ивану Асеню III с трудом удалось улизнуть к Михаилу. После признания им Георгия Тернера император Византийской империи Андроник II, сын Михаила VIII (правил с 1282 по 1328 г., ум. в 1332 г.), присвоил ему титул деспота ромейского [111] .

Тесные отношения, установленные Ногаем с Византией, не могли укрыться от Менгу-Тимура. Влияние его темника Ногая росло, и хан вынужден был озаботиться поддержанием связей с императором со своей стороны, чтобы не оказаться отодвинутым на вторые позиции. Для тогдашней Золотой Орды характерной являлась религиозная терпимость. Поэтому Менгу-Тимур отыскал в Сарае в качестве посланника к Михаилу ортодоксального епископа Теогноста, который ранее дважды ездил на юг по поручению хана и проводил переговоры, в том числе с патриархами по вопросам сближения церквей. В 1279 году владыка Кыпчака отправил его к императору.

Менгу-Тимур стал вникать и в нерешенные вопросы политической жизни Малой Азии. В 1278 году в Сарае умер римско-сельджукский султан Из-ед-Дин Кей-Кавус II, и хан распорядился разыскать его сына Гияса ед-Дина Масуда II, чтобы выдать за него по монгольским обычаям вдову султана Урбай-хатун, чему Масуд, как мусульманин, исходя из религиозных соображений воспротивился. Не найдя другого выхода, он решился бежать на свою родину в Малую Азию. Возможно, что, используя данную ситуацию, Менгу-Тимур связался с новым египетским султаном Килавуном (Килауном), поскольку в 1277 году Бейбарс умер, а два его сына были низвергнуты. Как бы то ни было, в июле 1280 года два египетских посланника отправились в Кыпчак. В письме, которое они везли, сообщалось о том, что новый султан получил от Гияса ед-Дина Масуда II послание. Скорее всего, это означало, что Масуд в Средней Азии не объявлялся и хан Золотой Орды должен с этим смириться.

Мамлюкские посланники не застали Менгу-Тимура в живых. В июле 1280 года (месяц раби-аль-авваль, 679 года хиджры), когда посланники только покидали Каир под местечком Аклубия (скорее всего, имеется в виду река Ахтуба, где располагалась столица Золотой Орды), из-за открывшегося гнойника хан умер.

На короткое время в Орде разгорелась междоусобная борьба за наследование трона, претензии на который выдвигал в первую очередь Алгуй, старший сын Менгу-Тимура от его главной жены Джиджек-хатун (вдовы Берке).

В конце концов на трон взошел брат умершего хана Туда-Менгу (Туда(н) Менгкэ). Его и встретили посланцы с Нила по своему прибытию в Сарай (17 сентября – 15 октября 1281 г., или месяца джумада-л-ахира 680 года хиджры). После выполнения поручения в декабре 1282 года в сопровождении послов Золотой Орды и ВосточноРимской империи (Византии) они возвратились на родину.

Михаил VIII также вступил в контакт с новым мамлюкским султаном Килавуном и 8 мая 1281 года заключил с ним договор, который клятвенно гарантировал свободный проезд через морские проливы египетским послам и купцам, проезжающим из крымской Сугдеи в Александрию. Наряду с уже ранее упомянутым экономическим значением таких соглашений контакты между обоими государствами имели и чисто политические причины.

Старый враг Михаила Карл I Анжуйский все еще думал о возрождении Латинской империи в Константинополе. С 1277 года он был одновременно титулованным королем Иерусалимским, то есть явным противником Килавуна. Ясно, что претворить в жизнь планы Карла было тяжело. Именно в это время мамлюкский султан почувствовал существенное облегчение, получив известия о поражении восставшего наместника в Сирии, пользовавшегося большим влиянием, и об отражении ильханского вторжения под Химсом [112] . Тамплиеры и титулованный король Боэмунд VII Антиохийский [113] заключили после этого с Килавуном мир.

В последнее десятилетие Ногай все больше оказывался в центре государственной жизни Кыпчака. Управление внешней политикой почти полностью перешло к нему в руки. О том, насколько серьезными являлись его позиции в осуществлении внутренней политики империи, говорит тот факт, что во многих источниках Ногая величали не иначе как хан.

Арабские литераторы называли его «малик» [114] , русские летописцы – «царем», а западноевропейские информаторы – «кайзером». Такое непонимание положения темника вполне понятно, но оно не должно привести к тому, чтобы считать Ногая вторым ханом, как это встречается в современных исследованиях.