Золотая планета. Тетралогия
Шрифт:
Мишель боится потерять власть с ее смертью. Боится серьезно, иначе бы не набросилась сходу на парня с улицы, налету придумывая нестандартную головокружительную комбинацию, уверенности в успехе которой нет никакой. Эх, Лея-Лея! Знать бы, что с тобой не так!
Корпус, каковы его перспективы? Идти во власть после смерти Леи? Стать преторианской гвардией? Осуществить мечту многих поколений стерв, сидевших на месте Мишель? Да, Феррейра – опасная семья, но Мишель права, при грамотном противовесе их можно поставить на место и занять свою нишу. Фрейя не из тех, кто позволяет с собой не считаться, и перспектива тянуть за ниточки на самом деле не такая нереальная. Ну, и крайний случай, это то, о чем она старается не говорить, потому, что это крайний случай.
Заманчиво. А главное, не так уж и нереально. Молодец, Мишель, голова! Хоть и стерва.
Все упирается в одного единственного человека. Хуанито. Комбинация возможна, только если он потянет свою роль. Если согласится на нее. Если они правильно его обучат и правильно мотивируют, найдут ключик. Много «если», но главное…
…Если он вернется к ним, вернется добровольно, сам, без принуждения. «Сволочи! Сволочи вы! Нелюди! Не могут люди так, не должны…!» – промелькнуло перед глазами его озверевшее лицо. Он и сам зверь, только не догадывается об этом. Впрочем, делу это нисколько не мешает. Еще она удивилась простоте решения. А ведь кто-нибудь другой, обладающий информацией, может додуматься до того же самого! Некая неизвестная, но могущественная сила. И тогда… Что будет тогда? При условии, что у этой силы нет моральных комплексов по поводу отстрела лиц королевской крови?– Я с тобой, – подняла она голову.
– Что так? – усмехнулась Мишель.
– Чтоб я, да пропустила такое?
Глава 9. Точка зрения
– Рассказывай.
Я сел и сразу принялся за еду. Вкусно! Сколько уже не завтракал дома? С этими долбанными тренировками даже вкуса еды не замечал: или был не в состоянии что-то замечать, или запихивался поскорее, на ходу. Теперь, наконец, восполню этот пробел. Хоть какие-то плюсы от вчерашнего происшествия!
От этой мысли я улыбнулся и спокойно, будто говорил о биржевых сводках, выдавил:
– Меня выгнали.
Мама же отреагировала бурно, отложив вилку в сторону.– То есть, как выгнали?
Я безразлично пожал плечами.– Ослушался приказа. Бросился к девочке, которая упала с высоты, когда никто не бежал ей на помощь. Типа, так задумано, чтобы никто не помогал. Своя заморочка. А я, негодяй, схватил аптечку и помчался.
Мать отрицательно покачала головой.– Не факт.
– Что не факт?
– Что выгнали. Тебе об этом сказали?
– Нет.
– Пока не скажут – не факт.
Я усмехнулся.– Это по их меркам преступление – ослушаться приказа. Факт!
– Это – ерунда, – парировала она. – И ты не один из них, чтобы относиться к тебе, согласно принятым внутри их заведения критериям. Вот увидишь, они с тобой свяжутся.
Мама имела непрошибаемый вид. Она настолько была уверена в своих словах, что я…
А что, собственно я? Меня бросило в жар. Потому, что во мне эта мысль вызвала приступ надежды. Надежды, о существовании которой я не догадывался, потому что похоронил идею корпуса вместе с ударами Катарины.– Я не хочу туда возвращаться! – закричал я, но кричал, конечно, на себя, а не на маму. – Хватит! Сыт по горло этими властными сучками!
Мама меланхолично пожала плечами, дескать, ты еще убедишься в моей правоте, и вернулась к процессу поглощения пищи.
– Ты ведь думаешь, что я вернусь, да? – не выдержал я ее показного безразличия. Она кивнула. – Почему?
– А куда тебе идти? Ты сам загнал себя в угол. И со школой, и со своей Бэль. Так нельзя, сынок! Надо всегда оставлять себе свободу для маневра!
Ты взорвал все мосты, отрекся от прежней жизни в поисках апгрейда. И теперь вернешься туда, потому, что больше никуда идти не захочешь. Они позвонят тебе, можешь не сомневаться. И сообщат, что «простили», что тот эпизод не подпадает под их устав.
Мой желудок свело от ее пламенной речи. Ибо все в ней было сказано правильно.
– Ты ведь хочешь туда, как бы себе сейчас не врал. Ты уже все для себя решил, еще тогда, две недели назад, когда тебя привезли первый раз, побитого, но довольного. А теперь всего лишь пытаешься смириться с этим, убедить себя, что имеешь выбор, что можешь отказаться. Так?
Я вздохнул и опустил голову.– Ты уже там, с головой. Я больше скажу, ты никогда таким не был, как эти дни: собранным, целеустремленным, жизнерадостным. Ни когда учился в старой школе, ни когда в новой. У тебя все эти дни глаза были… Горели они у тебя! Ты возвращался усталый и избитый, но ты был счастлив, сынок! Как тогда, во время соревнований, когда проходил в следующий круг. Или, как когда готовился к свиданию с той девушкой, аристократкой. Это трудно описать, но я мать, я видела все это со стороны, и мне соврать у тебя не получится.
«Да я и не пытаюсь!» – хотел сказать я, но лишь глубоко и задумчиво вздохнул.
– Это неизбежно, ты вернешься. Когда они позовут.
Опешивший от такой тирады, я хрипло выдавил:– Не позовут.
Но сам уже не был уверен в этом. Мама мило, по взрослому, усмехнулась.– Позовут.
– Почему ты так думаешь?
– Скажи, сколько лет этой… Как ее… Донье Тьерри?
– Мишель? Ну, за сорок. Точнее не скажу.
– Правильно! – она кивнула. – Ей не двадцать, и не тридцать. На такие должности ставят только опытных людей. Знаешь, почему?
Я отрицательно покачал головой.– Потому, что они могут думать независимо, не отвлекаясь на порывы, свойственные юношеству. Ты ошибся, бывает. Все ошибаются. И старшие прекрасно об этом осведомлены. Старшие руководствуются не эмоциями, а целесообразностью, совокупностью разных факторов, и она примет верное решение, которое не примет, например, эта майор. Она заберет тебя, попомни мои слова!