Чтение онлайн

Впрочем, о Кольце королевна-патрикеевна не забыла. Вынесли его. Большое. Чугунное. Какие в старину к дверям присобачивали. Что бы дёргать и греметь. И вообще. Только не понятно было зачем к нему стропа парашютная привязана. Но, стало быть, так нужно, коль привязана.

Когда вышли из дворца, встретила их на площади ликующая толпа. Чему народ радовался, было не очень ясно, но песни пели, пляски плясали, и лепестками роз чужеземцев зачем-то осыпали. И бананы в них швыряли. Представьте себе картину, как почти все жители острова средь бела бананами кидаются. Почти все. За исключением, конечно, рыбака Джо.

— Что это за книга, — прервал Виктор Йоо.

— Вложения Второго Порядка, — посмотрела Йоо название на обложке.

— Как-как?! — не поверил Виктор своим ушам.

— Вложения Второго Порядка, — повторила Йоо.

— А автор кто? Случайно не Пелевин?

— Нет, — проверила Йоо, — какой-то Сердюк.

— Сердюк?

— Да. А что, знаешь такого?

— Да нет… Впрочем, знавал я одного Сердюка. Давно, правда, это было. В больнице с ним лежал. Было дело… В одной палате… Нормальный мужик, хотя и псих, конечно. Вернее косил под психа. От призыва. А так, вообще-то, нормальный… Утверждал, что сердюки — это украинские самураи и всё хайку учил меня, помниться, сочинять…

— Это стишки-то японские?

— Ну да… Стишки. С тех пор это дело в привычку у меня вошло. Иногда даже ничего так получается. Намедни вот сочинил одно… Представь такой фрэйм: за мятой шторой качнулась косая тень сломанной ветки… За шторой качнулась — тень ветки. Видишь? За мятой — косая — сломанной. Здорово, правда? Как представлю себе эту картинку, так бошку сразу сносит и выть хочется. Думаю теперь вот специально какой-нибудь романчик наворочать, чтобы это хайку в него вставить.

— Не облом будет ради двух строчек роман писать?

— Ради трёх…

— Ну, трёх.

— А что? Это нормально… Роман ради трёх строчек. Оправдано. Я вот, например, одного чувака знавал, программиста-очкарика непутёвого, так он как-то сварганил мимоходом одной левой медиа-проигрыватель под Окна… Winamp называется, может слышала?

— Угу.

— Так вот, представь, написал он эту программу в семь мегабайт живого веса только ради того, чтобы вставить в неё одну ключевую фразу — «Winamp whips the llama's ass».

— Винамп… надирает ламе задницу?

— Ну. Есть в Чикаго такой знаменитый уличный музыкант — дядюшка W-W, в миру — Уэсли Уиллис. Это, вообще-то, из его строчки песня. Про ламу…

— И что, парень только для этого над прогой горбатился?

— Да. Только для этого.

— А зачем?

— А по приколу.

— По приколу? Так бы и сказал сразу, что по приколу. По приколу — это кул. Я заметила, что всё самое рульное по приколу делается. Как вот эта вот книжка.

— А, вообще-то, ты где её взяла?

— Вообще-то? Вообще-то, у Ли в сидоре.

— У Ли?

— А чего удивляешься. Это ты у нас — чукча-писатель, а китаец, может, по жизни читателем был.

— Возможно…

— А ничего книжица. Только ты мне, Пелевин, вот что объясни, как это так круто получилось, что в ней всё заранее было описано. Как ты вместо нужной четвёрки ненужную тройку выбросил. И как мы хоть и в Мексику попали, но не Туда, Где Пещера, а много севернее. И про то, что мы в поисках ночлега по старой железке будем пиликать, вдоль этой чёртовой каменной гряды. Как это всё получается? Ты понимаешь?

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось… Но может присниться. В любой момент и без особого напряга.

— Да ну тебя.

— Просто так устроен этот мир: кто-то кому-то должен о нас рассказывать. Я же тебе уже объяснял. Пока эта коммуникация осуществляется, мы с тобой существуем.

— А если не осуществляется, то нас с тобой, получается, и нет?

— Получается.

— И что? Что ли на самом деле мы не существуем? Не живём? Да?

— А что есть жизнь? Вот ты… Вот ты, что ты знаешь о жизни?

— Что оказалось длинной… Но это гон. На самом деле она короткая. Поэтому-то жизнь и live, — на запись в студии нету времени… Пинок под зад и ты уже на сцене.

— Ну да…А сама жизнь, по твоему, что это такое?

— Чего ты ганджой-то барыжишь!? Жизнь — это… Это жизнь! Жизнь это… это…Ну, а сам-то знаешь?

— Я? — Виктор задумался, — Не знаю. Хотя… Я тебе так отвечу. Однажды, когда я пребывал в весьма ещё юном возрасте, матушка привела меня на озеро. И разрешила побродить по воде. Ну, как положено, заинструктировала, чтобы далеко от берега, ни в коем разе не отходил. Я, в общем-то, и не собирался. Я был послушным мальчиком. Вот. Стал я, значит, бродить себе по воде, яко по суху. Ну, там головастиков прутиком пугать принялся, как водиться. И ничего беды не предвещало. Но вдруг ноги мои в одном месте начали скользить по илу и стал я скатываться в глубину. Не сразу — бултых, а потихоньку, потихоньку… Всё глубже и глубже…Кричать я почему-то не стал… Не знаю почему. Стрёмно что ли было… Люди кругом как бегемоты плещутся, мама носом в Хемингуэя уткнулась, небо голубое, солнышко сияет, всё такое. А тут я вдруг заору… Не такой я, наверное, ребёнок был, чтобы орать чуть что… Не любил я других напрягать. Понятно, что глупость, конечно. Если обстоятельства так вот смертельно… Но я ведь не знал тогда, что я не бессмертный. Поэтому страха не было. Чувство самосохранения совсем у меня тогда ещё, видать, не развито было. Домашний ребёнок…Ну не знаю… Но вот так вот. Стал я, короче, тонуть потихоньку… вода уже до рта дошла… уже до носа… Ещё чуть-чуть и было бы… Какая, ей богу, была бы потеря для русской словесности. Шучу. Ну вот. Уже я почти утонул, но тут вдруг попался мне под ноги камень. Я как-то так на него… Зацепился, в общем за этот голыш. На носочки привстал, вытянулся весь, голову задрал, дышу носом… Живу. И стараюсь не двигаться, — камень скользкий, того и гляди, соскользнёшь в бездну. Вот так вот.

— Это ты всё к чему?

— Так я о жизни же тебе. Для меня жизнь это и есть стояние на том самом камне. На носочках и задрав голову.

— Понятно… А как…

— Смотри, Мурка с Дюком возвращается, — прервал Виктор Йоо, и помахал рукой Мурке. Мурка махнула ему в ответ.

— Чего-то быстро она, — удивилась Йоо.

— Что ты хотела, — всё же профи.

Мурка и собака спустились с насыпи к костру. Леди грациозно. Доберман кубарем.

— Ну чего там у нас, Марь Васильевна, на сегодня имеется? — спросил Виктор, подавая Мурке кружку с кипятком.

— В километре отсюда будка смотрителя, — сделав пару глотков, начала докладывать Мурка. — Сидит там один сморчок. Больше по привычке, наверное, сидит. Саму дорогу-то уже лет сто, поди, как закрыли. А он всё смотрит за своими милями.

— И что, у него можно заночевать? — спросил Виктор.

— Все не влезем, — отрицательно закачала головой Мурка. — Будка у него чуть больше собачьей. И вонючая к тому же. Варанов он там потрошит и чучела на продажу набивает. Всё это дело, доложу вам, — не «Шанель». И даже не «Красная Москва». Дюк и тот заходить туда не стал. Побрезговал. Ну его на фиг там ночевать. Не комильфо… Но, знаешь, этот кабальеро мне одну местную гостиницу отрекомендовал. «Большой Бен» называется. Тут, говорит, поблизости. К югу от железки за дюнами проходит шоссе старое. Бесплатное. И у этого шоссе, стало быть, и стоит этот мотель. Вроде как для дальнобойщиков. Три-четыре километра ходу. Это, Витенька, вариант. Час потратим, зато как белые люди заночуем. Ну? Что скажешь? Или посреди прерии упадём?