Чтение онлайн

Трудно сказать, часы прошли или минуты. Голова его лежит у меня на плече, рука нежно касается моего тела, он бормочет что-то ласковое — мой Хмурый.

— Тебе нелишне знать: ты мне нужна, — в полусне шепчет он.

Разумеется, нелишне… Вот он и уснул. Не без досады я отмечаю, что мой избранник ухитряется делать признания, равносильные жизни или смерти, походя и с долей высокомерия, словно дает официанту на чай. При случае пристукну его за такие штучки, а пока пусть отсыпается. Какое-то время я еще прислушиваюсь к неумолчному стуку пишущей машинки и проклятиям Дональда; голос у него сел до хрипа. Интересно, очухается ли к завтрашнему дню? Вряд ли. Творческие личности, когда на них снисходит вдохновение, иной раз способны провести в трудах без сна трое суток кряду. Если на Дональда нашел стих, значит, к нему не подкатишься со служебными делами, не заведешь разговор про Хольдена. Знать бы, как чувствует себя Мартин. Оболтус, чуть не отправился на тот свет, из зависти к сестрице решив поиграть в сыщика! А мама, напротив, стесняется, что дочь у нее сыщица. Ей хотелось бы видеть меня пианисткой. Смех, да и только!

Даниэль во сне прижимается ко мне, дышит в ухо. Нужны арфа или скрипка, чтобы выразить переполняющие меня чувства.

Понедельник начинается с объезда больниц. Первый визит — к Мартину. Этот уже вовсю орудует здоровой рукой — ест без посторонней помощи. При моем появлении Мартин ухмыляется. Физиономия его уже не так ярко расцвечена синяками, как несколько дней назад, да и речь куда разборчивее.

— Завтра меня переведут из реанимации.

— Очень рада. Видно, что тебе лучше.

— Невооруженным глазом? — пытается он острить. — Как провела уик-энд?

— Хорошо.

— Я тоже. Папа обещал мне купить «харлей».

— Ты не заслужил такого подарка. — Я глажу брата по щеке, но моя ласка оставляет его равнодушным; он сосредоточенно жует.

Придвинув к постели стул, я усаживаюсь. Мартин наконец обращает на меня свой взор и пристально вглядывается в лицо. Губы его кривятся в язвительной усмешке.

— Что с тобой стряслось, Ден? Цветешь, как майская роза! — Только брат умеет преподносить комплименты в столь насмешливой манере.

— Перестань ко мне цепляться! — отбиваюсь я.

— Ты что? Я на полном серьёзе. Ты вся… как бы это сказать… лучишься, что ли.

— Лучись и ты. К приему твоих излучений готова. Вопрос первый: говорил ты кому-нибудь о том, что с тобой произошло?

Мартин улыбается, но взгляд его серьезен.

— Нет. Да я и сам толком ничего не помню. Там была Атри и еще два каких-то типа. У нас вроде бы шел разговор, а дальше в памяти полный провал.

— Не валяй дурака! Постарайся вспомнить, где это было. И что, собственно, произошло? Тебе удалось поговорить с Атри?

Лицо Мартина каменеет. Он закрывает глаза, и я с трудом разбираю его тихий шепот.

— Помню слова одного из мужиков, и ничего больше. Не сердись, Ден…

— Все о'кей. Ты только повтори мне эти слова.

— «Советую забыть о нашей встрече». И тут мне сломали руку.

Кажется, я понимаю Мартина, но я столько раз заблуждалась… Да и чем я сейчас могу ему помочь?! Меня злит собственное бессилие, и я перевожу разговор на другую тему, хотя и весьма неуклюже:

— Слыхал про веселенькую историю с Крузом?

Мартин отрицательно качает головой.

— Тогда слушай. Мы напоролись на банду рокеров, хотя у нас и в мыслях не было искать с ними встречи. И Круза разделали под орех, так что теперь он тоже отлеживается в больнице. Очень прошу тебя, Мартин, кто бы ни расспрашивал тебя о случившемся, говори, что ничего не помнишь. Ни-че-го, понял? Об Атри — даже имени ее не упоминай. Конрад был у тебя?

— Был. Но я тогда еще не мог говорить. Тебя рокеры не тронули?

— Меня — нет. В машине Круза, в бардачке, завалялась пушка. Круза мне защитить не удалось, сама еле-еле отбилась.

— Арестовали их?

— Многого ты от меня хочешь, Мартин. Я всего лишь слабая девчонка. Стрелять стреляла, двоих ранила, стольких же упустила. На месте происшествия остался один бандит — валялся без памяти, не мог сбежать. Так что никакого подвига я не совершила. По-моему, подвигов вообще не бывает.

— Хватит меня запугивать! Я и без того перетрусил дальше некуда, — бесстрастным тоном говорит он и добавляет: — Терпеть не могу Круза, но все же расскажи поподробнее, что с ним.

— Все о'кей, не считая нескольких переломов. Извини, мне пора бежать. Что принести завтра? Хочешь чего-нибудь вкусненького, может, фруктов?

Мартин молча смотрит на меня, и я, в полной оторопи, замечаю в его глазах слезы.

— Вот уж не ожидал, что ты станешь запугивать меня, — срывающимся голосом произносит брат.

— Я тоже не ожидала, что ты наделаешь глупостей.

— Мне хотелось тебе помочь…

— Героем тебе стать хотелось, дружок.

— Иди к черту, Ден.

— Иду. Но знай, весь этот разговор…

— Не оправдывайся! Что это ты вдруг вздумала со мной носиться? Пока я был дома, ты общалась со мной гораздо реже, чем теперь, когда я угодил в больницу. И нагоняешь на меня страху исключительно ради собственного спокойствия.

— Ты законченный кретин, братец мой. Разумеется, я думаю о собственном спокойствии, потому что люблю тебя. По-твоему, можно оставаться спокойной, когда родным угрожает опасность?

— Коли так, тащи мне ананас! — Королевским жестом братец указывает на дверь, давая понять, что аудиенция окончена.

— Можно к тебе приложиться? — с улыбкой спрашиваю я. Мартин отмалчивается, и я наклоняюсь к его лицу. По пути из больницы я мысленно прокручиваю в памяти увиденное, и лишь сейчас до моего сознания доходит множество благоприятных признаков: катетер отсутствует, капельница тоже, монитор отключен. Парень выздоравливает. Физически. Но, вероятно, никогда не узнать, через какие душевные испытания он прошел. Придется довольствоваться догадками. Ясно одно: лучше бы взросление свершилось как-то иначе.

Круз тоже выглядит получше. Он уже обзавелся всем необходимым для активного общения — ручкой и блокнотом в твердой обложке. Мне тотчас вручается очередное послание, и я краснею, читая его. Прочтя до конца, медленно опускаю листок.

— Решил меня пошантажировать?

В голубых глазах Круза ни искорки веселья. Он тянется за ручкой, но я успеваю отодвинуть ее подальше.

Не в силах смотреть ему в глаза, отворачиваюсь к окну.

— Не пиши мне больше подобных вещей. Ничего изменить нельзя. Процесс необратим, пользуясь твоим любимым выражением.