Чтение онлайн

Слухи, о которых говорил Саймон, были правдивыми.

Сразу же после того, как Эшворт сел на корабль, Нед тоже приготовился к изгнанию. Он был вызван на последнюю встречу с Нортхэмитоном. Никто пока что не связывал имени Неда с побегом старика, но Нортхэмптон догадывался.

— Ты глупец, Варринер. Кто-нибудь, рано или поздно, все равно узнает. И возможно, твое преступление запятнает меня. Ты, конечно, понимаешь, что тебе придется покинуть Англию.

— Вы посылаете меня в вечное изгнание?

Нортхэмптон постучал по подлокотнику кресла пальцами в драгоценных перстнях.

— Возможно, не в вечное. Работай на меня. Присылай мне сообщения из-за границы, из войск, которые находятся в Нидерландах; а я посмотрю, что можно сделать, чтобы в один прекрасный день ты смог бы благополучно вернуться.

На другой день, это было раннее майское утро 1607 года, Нед сел в лодку, которая довезла его до Грейвсенда, а затем корабль отвез его туда, где он вступил в войско принца Морица, чтобы воевать со множеством других протестантских наемников против мощи католической Испании на полях Нидерландов, опустошенных войной. Многие из этих наемников были, как и он, англичанами; разочарованными, раздосадованными тем, что король Яков вышел из союза с Нидерландами, тем, что он стал пособником старого врага — Испании.

Нед слал донесения Нортхэмптону запутанными путями. После окончания войны он странствовал, посещал другие города. Он ждал, когда его старый господин сообщит ему, что шум по поводу бегства Эшворта стих.

От графа он не получал никаких сообщений. Но до него дошли другие известия, и стало ясно, что больше он не может откладывать своего возвращения; известия, которые Саймон только что подтвердил. Эго было сообщение о том, что у Кейт Пелхэм родился сын.

До рассвета оставалось два часа, а дождь все лил и лил. Он повыше поднял лютню и узел, позвал Варнаву к ноге и пошел на запад, к широкой и грязной улице — Стрэнду.

Рядом с поворотом на Ченселлор-лейн стоял скромный дом, отгороженный от соседей садом и высокой стеной. Нед помнил, что летом розы чайного цвета оплетали эти стены, а жимолость наполняла воздух благоуханием, но сейчас в темноте ветви в сухой осенней листве выглядели какими-то скелетами. Кроме одного окна на первом этаже, где горела свеча, дом был погружен в темноту.

В стене находилась потайная дверца, высотой едва достаточной для того, чтобы через нее могли пройти, не нагнувшись, дети. Теперь она была наполовину скрыта ежевикой и свешивающимися через стену ветвями яблонь; Нед отвел ветки в сторону и увидел высеченный в арке над дверью герб семьи Ревилл.

Если то, что сказал Саймон, правда, этот дом теперь принадлежит Френсису Пелхэму.

Френсис Пелхэм был охотником за тайными католиками, ему платили за то, что он выслеживал и доносил на них правительству. Нед впервые встретился с ним четыре года назад, когда увидел, как тот ведет больную и напуганную старуху в Тауэр. Когда Нед выругал его за дурное обращение с женщиной, Пелхэм с презрительным видом вынул грамоту, подтверждающую его полномочия, выданную самим Уильямом Уадом, комендантом Тауэра.

Нед отпустил ветки яблони, которые вновь скрыли резьбу, и провел пальцами по краю двери.

Повернув ручку, он обнаружил, что дверь, как он и полагал, заперта.

Нед увидел на востоке серые полосы рассвета, хотя дождь пошел еще сильнее. Он развернулся и направился к краю воды, устроился под защитой старой рыбачьей хижины, нашел хлебную корку, сбереженную для Варнавы. Пес подошел; от него несло мокрой собачьей шерстью. Дождь хлестал по серой воде, и Нед услышал вдали скрип колес ранней повозки, что тащит уголь по грязи Стрэнда.

Нед откинулся назад и закрыл глаза, вспоминая отдаленный шум войска, совершающего переход по охваченным войной равнинам.

В доме, который Интересовал Неда, слышался, несмотря на раннее утро, шум — сновали слуги, торопливо зажигая свечи; в доме проснулись от того, что кто-то яростно стучал в переднюю дверь.

Хозяин дома, Френсис Пелхэм, которого Уильям Уад, комендант лондонского Тауэра, взял на службу в качестве охотника за католиками, мгновенно проснулся. Управляющий ответит на стук; но Пелхэм, который предпочитал знать все, что происходит, быстро встал с кровати, оделся, как всегда, в черное (строгость черного цвета соответствовала его пуританскому вкусу и заставляла выглядеть старше своих тридцати двух лет), взял свечу и быстро пошел к лестнице, обшитой темными панелями, остановившись только у закрытой двери спальни жены — комнаты, в которой она спала с тех пор, как была ребенком.

Он сделал этот дом своим домом, когда женился на Кэтрин Ревилл два года назад, но при виде ее закрытой двери все еще чувствовал себя посторонним и никогда не пытался открыть ее, из опасения убедиться, что она заперта для него.

Он быстро спустился вниз по лестнице, несмотря на заметную хромоту, портившую его походку, и обнаружил, как и ожидал, посыльного из Флитской тюрьмы; волосы и одежда его намокли от дождя, он снял шляпу и сказал:

— Есть новый подозреваемый по вашей части, сэр.

Пелхэм уже пристегивал шпагу, которую подал ему слуга. Другой слуга зажигал свечи в холле, обшитом темными панелями.

— Это католик?

— Так считают, сэр. Люди Уада нанесли ночной визит в жилище этого человека в Темпле, где нашли четки и распятие. Но он не будет говорить.

Пелхэм застегнул плащ.

— Будет.

Френсис Пелхэм считал своим личным долгом протестанта выслеживать и уничтожать каждого католика — врага короля Якова. Сегодняшний день, пятое ноября — годовщина Порохового заговора, — был для Пелхэма и его сотрудников поводом не для радости, но для того, чтобы вознести смиренную благодарность Господу за поимку четыре года назад Гая Фокса и его друзей, задумавших заговор: король и парламент должны были взлететь на воздух.

В связи с этим нужно было быть особенно бдительным. Он сказал посыльному:

— Скажите, что я иду.

Человек, приехавший верхом, предложил доехать до тюрьмы вместе с ним в качестве сопровождающего — на улице было еще темно; но Пелхэм отказался от его общества и прошел, хромая, на конюшню, примыкавшую к дому.

Как только слуга приготовил лошадь, он пустился под проливным дождем мимо Темпл-Бар дальше к северу, к церкви Святого Варфоломея и Флитской тюрьме. Эту дорогу он знал хорошо. Под сенью разрушенной городской стены сгрудились построенные на скорую руку хибары, где прятались нищие и воры. Проезжая мимо, Пелхэм чувствовал на себе их взгляды, но он не боялся их. Он был при шпаге, и, кроме того, было что-то угрожающее в его черной одежде, в его суровом, аскетическом лице, в стриженых светлых волосах. Казалось, что во время этой поездки он готовится к предстоящей задаче — очищает свой ум и душу.