Чтение онлайн

Улыбнувшись, он коснулся пальцами шляпы.

— В таком случае беру назад все свои слова. В том, разумеется, случае, если вы составите мне компанию и пообедаете со мной.

— Я лучше пообедаю с гремучей змеей! Отец мне постоянно говорил, чтобы я держалась от вас подальше. В данном случае послушаться его совета — одно удовольствие для меня.

Арчер вздохнул.

— Что ж, ладно. Придется, как видно, продолжить мои изыскания где-нибудь в другом месте.

— Какие изыскания?

— Видите ли, я начал работать в «Таймс-Диспетч». И вот неожиданно мне пришло в голову, что поскольку газета вашего отца создала столь грандиозную рекламу моей семье, то было бы честно и справедливо, если бы газета моей матери вернула должок. И вот почему первое из полученных мною заданий было написать серию статей о выдающейся семье Сан-Франциско — семье Доусонов, сделав особый акцент на ее интересном и колоритном происхождении. И вот я вдруг подумал, что, возможно, мне удастся совместить приятное с полезным, если я приглашу вас на обед, чтобы взять интервью о вашей матушке. Но коль уж вы предпочитаете питаться в компании рептилий, то я, наверное, отправлюсь сейчас на Портсмут-сквер и возьму интервью у одной очень полнотелой леди, известной под интересным именем Чикаго. — На лице Арчера появилась неотразимая улыбка.

Арабелла закусила губу, а он тем временем взял у нее шляпку, сделанную из той же зелено-белой полосатой материи, что и платье, и зонт. Волосы Арабеллы были завиты, как это называлось, `al'africaine [22], что в сочетании с пушистой бахромой и локонами cr`eve-coeur [23]представляло собой последний писк моды в помешанном на моде Сан-Франциско. Вокруг длинной шеи Арабелла еще повязала широкую шелковую ленту (горожане называли такие ленты «завлекалками», а те, кто был сведущ во французском, что тоже было сродни мании, называли ленты «n'y touchez-pas» [24]. Кроме ленты на шее, в волосах у нее были еще два искусно заплетенных бантика, а полупрозрачные носки были вышиты клубничками, что по представлениям жителей Сан-Франциско считалось крайним проявлением легкомыслия, которое только могла позволить себе скромная и порядочная девушка. А Арабелла как раз вовсю старалась быть скромной и порядочной, поскольку она росла в дурно пахнущей тени мамочкиной весьма неопределенной репутации. Арчер не смог бы найти лучшего способа запугать эту высокую, хорошенькую девушку со стройной фигурой и глазами «цвета бутылочного стекла» — так называли этот зеленый цвет.

— Что ж, хорошо, мистер Коллингвуд, — сказала она. — Я принимаю ваше приглашение, на том, однако, условии, что мы оба понимаем, что это чистейшей воды шантаж и что вы, сэр, не джентльмен.

— О, и даже хуже, — улыбнулся он и предложил ей руку. — Я избалованный ребенок, отродье и алкаш. Именно поэтому дамы находят меня неотразимым.

— Сегодняшняя ваша дама не находит ничего неотразимого в вашем грубом очаровании, сэр. Куда мы идем обедать? В Чайнатаун?

— Как насчет кафе «Бонанза»?

Он улыбнулся, и снова она закусила губу.

— Что бы вы ни могли сказать о моих родителях, — говорила она полчаса спустя, когда они сидели в элегантном ресторане недавно открытого «Палас-Отеля», что на Нью Монтгомери-стрит (неподалеку от «Гранд-Отеля» Слейда Доусона, что не преминула отметить снобистская Арабелла), — вы безнадежно опоздали, хотя бы потому, что ваш покойный папочка начал свой жизненный путь банковским грабителем.

— Да, правда. Ну а поскольку ваш папочка начинал свою яркую карьеру шулером на пароходах, что ходили по Миссисипи, то я полагаю, что ни одна из наших семей не могла бы рассчитывать на получение награды Библейского общества по номинации «Гражданская добродетель».

Она посмотрела на него. Высокий метрдотель Рене, начинавший свою карьеру посудомойщиком в ресторане Тортони в Париже, поклонился хорошо одетой, красивой молодой парочке.

— Monsieur Collingvood, comment ca va? [25]— сказал он с улыбкой. Арчер был известен как здешний завсегдатай, который к тому же охотно и щедро давал на чай.

— Ca va bien [26], Рене, мошенник. Впрочем, ты бы лучше не задавался и говорил по-английски.

— Да, но чаевые бывают много выше, когда я говорю по-французски, — парировал Рене, и Арчер рассмеялся.

— Monsieur Collingvood n'est past pas bien 'elev'e, — сказала Арабелла. — Ou peut-^etre il est stupide [27].

— О-ля-ля! Мисс Доусон говорит о вас что-то очень ужасное.

— Я это понял: я слишком глуп, чтобы говорить по-французски.

— Да неужели? — улыбнулась Арабелла.

— Что ж, кажется, у меня будет сегодня романтический обед. Рене, принеси нам два коктейля с шампанским.

— Пардон. Я буду заказывать сама, благодарю. Я не употребляю алкоголь ни в каком виде. Un tasse de th'e, s'il vous pla^it [28].

— Один чай. Oui, mademoiselle [29]. A что мсье Коллингвуду? Du champagne [30]?

Арчер усмехнулся, припомнив данное матери слово. Что ж, следовало бы оговорить шампанское и легкое вино. Он вздохнул.

— Стакан воды.

Рене был потрясен.

— Воды?! Что это с вами приключилось? Рыба умирает в воде. Вода нечистая.

— Религиозные убеждения.

Качая головой и бормоча себе что-то под нос, Рене сделал знак одному из своих официантов и передал Арабелле огромное меню.

— Je vous recommmand les huitres, mademoiselle. Elle sont superbes aujourd'hui. Et aussi le hon [31].

— Он советует взять устрицы и тунца, — со своего края стола сказала Арабелла.

— Спасибо за перевод, — усмехнулся Арчер. — Может быть, после десерта вы порадуете нас еще канканом?

— Вы не только дурно воспитаны, мистер Коллингвуд, вы еще и грубиян. — «А кроме того, — подумала Арабелла, — он чертовски недурен собой».

— Вот было бы интересно, если бы мои моральные качества улучшил один из Доусонов, — ответил Арчер. «Пусть даже мамаша ее шлюха, а отец мерзавец, — подумал при этом он, — они произвели на свет интересную дочку. У нее светлая головка на плечах. Конечно же, она не так уж красива и сноб каких мало, но все равно было бы забавно с ней переспать.

Вот уж когда Слейд Доусон взвоет…»

— Его полное имя дон Хуан Рамон Хосе Висент Сантиссима Тринидад Лопес-и-Сепульведа, но все его называют просто Хуанито, — сообщила дочери Эмма, когда их экипаж двинулся в направлении «Камино Реаль», поднимая за собой тучи пыли. — Ему двадцать два года, он ужасно застенчив и заикается к тому же. Его отец и старший брат умерли, он управляет ранчо вместе с матерью, ее зовут донья Фелисидад. Ты слушаешь меня?

Стар смотрела в окно на бурые, чахлые холмы Южной Калифорнии. Уже три мили назад они въехали на ранчо «Калафия»; на самой границе ранчо их встретили, и к хозяевам был послан вакеро с известием об их прибытии. Им еще надлежало одолеть семнадцать миль.