Золото Ларвезы
Шрифт:
Вот бы понюхать ту розу…
– Пьески-то сами сочиняете? – поинтересовалась Клименда.
– Что ты, нет, конечно, сочиняют вурваны! Люди не способны создавать ничего нового, они же предназначены не для этого. Заниматься творчеством могут только те, кто находится на вершине пищевой цепочки. Все наши пьесы, сказки и песни придуманы вурванами, они заботятся о том, чтобы мы не скучали.
– И еще они вовсю вешают бубенцы вам на уши, – пробормотала себе под нос ее собеседница.
– Какие бубенцы?
– Присказка такая, слово выскочило – что дверь хлопнула. В ваш театр небось со всей Эгедры народ приходит?
– Бывает, – с гордостью подтвердила Мейлат. – А мы иногда ходим в театры других Владений. Нас пригласили во Владение Сукомы на «Любовь к трем каплям», премьера уже скоро, ты тоже пойдешь!
– Душно здесь, – окинув зал недовольным взглядом, заметила Клименда. – Погулять-то на свежем воздухе можно?
– В парке. Новеньких первое время в город не выпускают. Идем, покажу тебе двор.
Сердце заранее сжалось, но раз она будет не одна, а вместе с нераспробованной вкусняшкой, может, и не станут к ней цепляться, разве что вслед что-нибудь скажут.
– Пошли, хоть на людей погляжу, а то ходим, как по вымершему дому. Словно всех, кроме нас и того доходяги в чайной, ваши заботливые уже слопали.
– Людей у нас много, только они сейчас в парке или в других помещениях, – Мейлат натянуто улыбнулась. Она нарочно выбирала такие лестницы и коридоры, где невелика вероятность кого-нибудь встретить.
На лестничной площадке между третьим и вторым этажом с Климендой случился странный припадок. Она вздрогнула, остановилась, как вкопанная, и изумленно произнесла:
– Дирвен?..
В замешательстве огляделась, а потом выражение лица у нее стало такое, как будто о чем-то узнала и сильно рассердилась. Не обращая внимания на Мейлат, уселась на подоконник, уперла руки в колени, растопырив локти. Глаза недобро сощурены, зубы оскалены, тронь – укусит. Порой она что-то свирепо бормотала на незнакомом языке.
– Что с тобой? – робко спросила провожатая.
Та махнула рукой: не лезь. Казалось, она к чему-то прислушивается, хотя было тихо, из-за стен не доносилось ни голосов, ни музыки.
Мейлат размышляла, не позвать ли кого-нибудь из старших, но так и не решилась – кто знает, что Клименда выкинет, если она уйдет.
Наконец новенькая шумно выдохнула, подняла на нее взгляд и процедила:
– Засранец!.. Ну, засранец!.. Еще доберусь я до тебя, и такую годную задницу тебе покажу, что это будет всем жопам жопа! Я-то думала, дальше позориться некуда – и на тебе… Ох, Мейлат, это я своего бывшего муженька вспомнила. Как о нем, угробище безмозглом, подумаю, так меня всю трясет. Не обращай внимания. Меня уже отпустило, пошли в парк.
– Он с тобой плохо обращался? – сочувственно спросила девушка, радуясь, что для непонятного поведения Клименды нашлось простое объяснение, и не надо бежать за помощью.
– Он угробец, балбес и поганец, каких свет не видывал.
– Дикие земли – ужасное место, потому что люди там предоставлены сами себе, а люди сами собой управлять не могут. Зато теперь ты в Эгедре, во Владении Дахены, и все плохое осталось позади – забудь это, как дурной сон, дальше будет только хорошее.
Она произнесла это без запинки – много раз слышала, много раз сама так говорила, и от этих слов на душе всегда становилось спокойно, хотя бы на какое-то время.
Не похоже, чтобы Клименду совсем отпустило: она по-прежнему выглядела рассвирепевшей, но на провожатой злость не срывала, и на том спасибо.
Из гущи парка доносились голоса, кто-то перебирал струны маранчи, щебетали птицы. В кронах деревьев белели кукольные личики флирий и мерцали радужные переливы их стрекозиных крыльев: у этих полудев-полунасекомых брюшки и ноги, как у саранчи, поэтому среди листвы не разглядеть, что там ниже пояса, и кажется, будто они растут на ветвях, как цветы.
Мейлат спиной ощутила жар нагретой полуденным солнцем кирпичной стены, и в то же время – привычный мучительный холодок: всегда найдутся те, кто или обзовет ее, или кинет огрызком, или потребует смеху ради какой-нибудь бессмысленной услуги. Недаром говорят, где люди – там и гадючник, и если люди между собой поладили – это значит, они поладили против кого-то. Человек в этом мире беззащитен, а невкусный человек беззащитен вдвойне.
– Ты говорила, там качели есть, – угрюмо напомнила Клименда.
Первые попавшиеся им качели были заняты, на скамеечке устроились Винная Жиленат и Тобиш, та еще парочка, а в траве на стеганой атласной подстилке сидел Сахарный Нетосур, терзавший расстроенную маранчу с бантом на грифе.
– Мейлат, тебе нравится моя музыка? Ты у нас невкусняшка, но слух-то у тебя есть…
– Хорошая музыка, Нетосур, – вежливо отозвалась девушка.
На качелях захихикали.
– Если дурного ишака за хвост потянуть, он и то получше споет, – фыркнула новенькая.
– Ой, а это кто? – с деланным удивлением протянула Жиленат, как будто только сейчас ее заметив. – Еще одна невкусняшка в придачу к Мейлат? Или она из тех, в ком что-то есть?
– Ты что сказала, тупая шея? – обиделся на критику Нетосур, поначалу лишившийся дара речи.
Клименда шагнула к нему и выхватила инструмент, а когда музыкант вскочил, огрела его жалобно тренькнувшей маранчей пониже спины.
– Хоть одну задницу надрала! – объявила она с мрачным удовлетворением. – Хоть и не ту, но тоже поделом. А ну, пошел отсюда, пока добавки не схлопотал!
Нетосур отступил, пятясь, в боковую аллею, на его лице застыло по-детски растерянное выражение: такого отпора он ни разу не получал.
– Кому еще вздрючку? – Клименда развернулась к качелям. – Вижу еще две тупые шеи!
Ринувшись в атаку, она подскочила с тыла и спихнула Жиленат с Тобишем с подвешенной на цепях скамеечки в траву.
– Щас и вам перепадет!
– Она бешеная! – взвизгнула Винная Жиленат и кинулась бежать, потеряв вышитую туфлю.
Тобиш бросился за подружкой, напоследок ему тоже досталось музыкальным инструментом по заднице, после чего Клименда зашвырнула маранчу в кусты. Оттуда выпорхнула маленькая флирия, суматошно трепеща стрекозиными крыльями.