Чтение онлайн

— Не-а! Ты же знаешь, мир для меня — картинка. Но говорил ты как-то фиолетово.

— Как это?

— Ну… как все эти козлы, — беспечно и даже нежно заявила Сашка.

Глеб высвободился из ее объятий.

— Ты дремучий, Сашхен, как истопник в эпоху царизма.

— Почему в эпоху царизма? — Она поймала его руку и потерлась о нее щекой.

— Иди баню топи, дурнэнька Червона Шапочко, а я отдохну полчасика.

…Квартира на Большой Садовой, в которой всю жизнь прожил Сашкин отец, где родились и Игорь, и сама Сашка, в середине девяностых перешла к ней. Связано это было с двумя обстоятельствами: ее непомерно возросшим благосостоянием и освобождающейся площадью этажом ниже, то есть квартирой на первом. Именно ее Сашка приглядела для своей второй мастерской, так как та, что была выделена ей Союзом художников, — обшарпанная, всегда холодная халупа в районе Сокола, — уж очень была неуютна.

Карьеру большого скульптора Сашка так и не сделала. Не хватило характера и пробивной силы. Конкуренция даже среди мужиков-то была смертельная — куда там бабе! Редкие заказы, которые сулили деньги и славу, рвали друг у друга зубами, и очень скоро Сашка поняла, что никогда не будет чувствовать себя хорошо на этом поле брани. Приняв участие в трех-четырех громких выставках, какое-то имя она себе, конечно, сделала, и к ней стали иногда обращаться с частными заказами на памятники. Безымянные Сашкины шедевры незабвенным, дорогим и любимым появились на всех крупных московских кладбищах, по ни удовлетворения, ни настоящих денег это не приносило. Все, можно сказать, в жизни изменил случай.

Она заканчивала работу над помпезным безвкусным памятником, в котором по воле заказчика присутствовали и крест, и золотые ветви, и барельеф усопшего, и ваза для цветов… Заказчик, молодой парень лет двадцати, замучил Сашку частыми визитами в мастерскую и безумными идеями, связанными с «улучшением» памятника. В одно из таких посещений парень, уже довольно свободно ощущавший себя в ее мастерской, обратил внимание на мраморную головку девушки, сделанную Сашкой в духе любимой ею греческой архаики. Ради эксперимента и для развлечения она довольно неумело попыталась состарить камень и придать скульптуре древний вид. Но именно это и произвело на парня неизгладимое впечатление. Когда Сашка, продолжая игру, сказала, что это археологическая находка, образец античной скульптуры седьмого века до новой эры, парень прибалдел и спросил, не продается ли скульптура. Сашка с серьезным видом ответила, что продается, но, к сожалению, слишком дорого — иначе она и сама бы купила…

В тот день она загнала «архаическую Грецию» за семьдесят тысяч в заморской валюте. Но — лиха беда начало!

Очень скоро она достигла значительных успехов в подражании античным мастерам, освоении рецептов старения камня и впаривании подделок незадачливым коллекционерам. Хотя такой высокой цены за голову девушки или юноши — она специализировалась на парных «архаических» головах — ей никогда больше не давали.

После успеха с мрамором Сашку начал точить вдохновенный и неистовый азарт фальсификатора. Ей хотелось попробовать себя во всем — в мозаике, керамике, металле, кости. Но желание отреставрировать золотую серьгу из Миколкиного клада не оставляло выбора. Сашка принялась осваивать особенности приемов античных ювелиров: литья, чеканки, ковки… технику работы с зернью и филигранью. На свет вновь появилась коробочка с «Крымской смесью», и Сашка попыталась сделать новую серьгу — пару к другой, неповрежденной.

Оборудования своего не было. Пришлось мыкаться по чужим мастерским, но результат был неплохим. Конечно, служить парой к старой сережке новодел не мог, но как отдельно взятое изделие — вполне вводил в заблуждение кажущейся древностью. Сашка сработала вторую и, выдав серьги за ольвийскую находку черных археологов, продала.

Дело пошло, но творить Сашке по-прежнему было негде — не дома же! Выгораживать «ювелирный уголок» в своей мастерской она не хотела. Слишком много там ошивалось народу. Как раз в это время и появилась квартира внизу, хотя Сашкиной проблемы она полностью все равно не решила.

Устроиться наконец удобно она смогла, когда купила новое жилье для своей семьи — большую двухкомнатную квартиру на улице Красина для родителей и бабы Наты и там же небольшую двухкомнатную для брата.

Став хозяйкой обоих этажей, Сашка соединила их маленьким лифтом. Внизу разместила мастерскую, где работала с ювелирной и греческими головками на стадии «последний штрих», сауну и маленький бассейн. Наверху осталась жилая половина. По-новому перегородив пространство, она сотворила там моднющий и очень функциональный интерьер.

Глеб полюбил Сашкин дом, замечательно там отдыхал, часто проводил у нее выходные, иногда просто приходил на ночь, бывало, даже заскакивал неожиданно днем — то ли действительно скучал, то ли проверял, не пасется ли там в его отсутствие какой-нибудь вольный трахальщик. Он сильно ревновал Сашку. Считал, что нет такого мужика, который не делал бы охотничью стойку в ее присутствии.

К самым эротическим часам, проводимым с ней наедине, он относил то время, когда наблюдал за Сашкой в мастерской. Ему нравилось смотреть на нее, даже когда она занималась таким скорбным делом, как выбивание цифр на памятнике в своей унылой холодной халупе на Соколе. Но настоящим храмом стала для него мастерская на Большой Садовой. В хитром Сашкином ремесле у Глеба появились любимые секреты. Иногда она позволяла ему приобщиться к ним. Доверяла, например, операцию состаривания золота. В стеклянную трехлитровую банку, наполовину заполненную песком вперемешку с мелкими монетками, опускались бусы-серьги. Глеб закрывал банку пластмассовой крышкой и встряхивал ее, как шейкер, до тех пор, пока мягкий металл не покрывался крошечными царапинками и потертостями. Глеб относился к этому занятию чрезвычайно серьезно и всегда беспокоился, не слишком ли попортил золотые штучки, которые Сашка так красиво сделала своими волшебными пальчиками. А от того, как смело и безжалостно она наносит повреждения на «античные» головки — пострадали якобы от бремени тысячелетий, — у него и вовсе учащался пульс. Однажды неудачный удар резца раскроил мраморную башку, как арбуз, и Глеб так разволновался, что Сашке пришлось бегать по соседям в поисках валидола.

Но именно в погоне за жаркими волнениями он и стремился в Сашкину мастерскую. На первом этаже у него была своя кушетка, на которую он ложился и не отрываясь, затаив дыхание, смотрел на Сашку. Она не возражала, но ставила одно условие — чтоб вел себя тихо, ничем не обнаруживая своего присутствия. Глеб замирал. От пристального глядения в одну точку картина перед глазами словно погружалась в туман. Сначала оплывал задний план. Огромная керамическая ваза цвета охры, на фоне которой он видел Сашку, постепенно превращалась в бесформенное пятно. Потом охра медленно растекалась по всему полю, заливая сначала мастерскую, а потом и саму Сашку. Четким оставалось лишь изображение ее стриженой головки или рук, в зависимости от того, к чему прикован взор. Он смотрел на нее, смотрел, и невероятное, безумное желание немедленно, прямо тут, на этой кушетке…

С Альбинкой такого не бывало никогда. Глеб прекрасно сознавал, что жена необыкновенно хороша собой, ему было чертовски приятно выходить с ней в свет, нравилось говорить о делах, сплетничать о коллегах — темы, которые Сашке вообще были чужды, но его сексуальные фантазии рядом с Альбинкой молчали, как рыбы. Хотя нужно отдать ему должное, он понимал, что и сам не герой ее романа.

Свои любовные связи они друг от друга никогда особенно не скрывали, но и не выставляли напоказ. Ведь между ними не было вражды, всегда готовой прорваться оскорбляющей истеричной откровенностью. С Дмитрием Тусуевым, с которым жена встречается уже несколько лет, они даже познакомились на каком-то приеме и обменялись рукопожатиями.

Предложить жене развод Глебу не приходило в голову. Иногда, правда, кололо чувство вины перед Сашкой. Но верный любящий Сашхен был таким деловым, активным и самостоятельным, что совесть Глеба почти не мучила.

Его особой гордостью была дружба обеих женщин. С годами он почему-то стал приписывать своей мудрости удивительную особенность их взаимоотношений. В любом случае это давало ему прекраснейшее ощущение превосходства надо всеми знакомыми мужиками.

За долгие годы Альбинка и Сашка не изменили привычке встречаться иногда на Патриарших, и, если Глеб случайно видел их вместе, его просто распирало от удовольствия и самоуважения. Иногда ему приходила в голову бредовая мысль, что было бы хорошо, если б они жили одним домом. Включая тещу! Он уже не представлял себе дома без нее. Толстая, смешная, жадная до еды, денег и мехов… Он не мог сдержать улыбки, когда видел утром заспанное, лоснящееся от ночного крема лицо тещи, облаченной в какой-нибудь умопомрачительный пеньюар с рюшечками.

Ее привычка вставать очень рано, чтоб приготовить завтрак, сварить хороший кофе, сервировать стол, сохранилась еще от далеких счастливых лет жизни с покойным мужем, а потом нежно обрушилась на зятя. Глеб с удовольствием погружался в ласковую, почти материнскую заботу о себе, которую по-настоящему никогда не ощущал, даже когда мама была жива. Альбинка еще спала, а они с тещей уже обсуждали бюджет страны в первом чтении, потягивая крепкий, ароматный кофеек. Где висит нужная вещь, какой костюм отдать в чистку, бордовый или синий галстук надеть к голубой рубашке — знала не жена, а теща…