Чтение онлайн

— А ну его! — неожиданно развязно отмахнулся бич в очках. Он, наконец, понял, что Хрустов — никакой не следователь, и отныне его не боялся. — Hay xay! Это по-английски: знаю как. Hay xay.

— Почему? — сорванным баском отозвался вмиг пораженный Хрустов. — Почему так говоришь? А тут вода в Зинтате поднимается… что-то непонятное, опасное.

— Hay xay, — смеялся бич в очках. Скорее всего он намекал на похожие обидные русские слова.

— Пошел ты сам! — огрызнулся Хрустов. Он тер лоб, он упустил мысль, не с кем было поговорить. — А может, правда, — не наша забота? Но как же так? Черт, в якорь, в парус мать!.. Торопились. А бетона нет, людей нет, девушек нет…

— Ы-ы-ы… — вдруг протянул бородатый.

— Чего ты?! Все-таки стыдно? — обрадовался Хрустов.

— Вспомнил… — Бородатый вытер глаза. — Девушек вспомнил, какие они.

Хрустов отчужденно и презрительно помолчал. «Им все безразлично. Наверное, тоже уедут». И вдруг смутная мысль взволновала его.

— Товарищи… вы… мигрируете?

Бич в очках не понял, сурово блеснул очками:

— В Азраиль? Что вы.

— Да нет! Как гуси! Как олени! По стране мотаетесь? Нынче куда весной?..

— На кудыкину гору! — Бич в очках осекся, продолжил на всякий случай более спокойно. — На средний Енисей. Там тоже собираются ГЭС строить… Начнем новую замечательную жизнь.

— В Белоярах будете? Да?! — Хрустов побледнел, привстал. — Будете? Не врешь, бич?.. Я тебя умоляю… хочешь, десятку дам? Или целый ящик чаю тебе куплю?.. Загляните, братцы, загляните там к одной… возле вокзала… там старухи помидоры в банках продают… дом два, квартира семь… на двери зеленый ящик, написано Яшины. Там Галя Яшина живет… Мы в школе вместе учились. Запомните? Галя.

— Красивое имя, никогда не забуду, — проникновенно отозвался бородатый. — Галя. У Сальвадора Дали жена была тоже русская, тоже Галя.

Хрустов раздраженно прервал:

— Скажите! Привет, мол, из мрачных Саян… мол, Лева, лежит больной… медведь покалечил… и зэк потом… Уколоть их мещанскую обыденность, уязвить!.. Она меня забыла… простить не могла чепуху… Вот, я вам еще закажу водки, хотите? Девушка! Сюда!!!

«Разве я не любил тебя, Галя, Галинка-малинка! Вернулся из армии — в военной форме — а ты на крыльце, в белом платье ситцевом, скребешь доски косарем. Метнулась ко мне — я отстранился, ты мокрая была… Запомнила, обиделась. Потом запирались несколько раз, пока матери нет и брат Гришка в школе, целовались до онемения в теле, я настаивал… ты говорила: „Когда поженимся“. Старомодные страхи! неужели я тебе не родной, а поставят чернильный штамп в паспорт — стану лучше? Ты плакала и молчала. А я твои письма перечитывал в армии десятки раз. Они на изгибах рвались, я эти клочки тасовал как колоду карт и читал снова, в любом порядке, и получалось как бы новое письмо. А ты меня, выходит, не ждала. Ждала, но прохладно. Однажды, правда, забыла свои мещанские условности, мы сидели на полу — чтобы с улицы не видно… но тут через окно залез Гришка, он не любил меня, а тебя ревностно охранял. Я его звал Лопоухим. Ты потом говорила о своем разговоре с ним: „Галка, ты голову не теряй. Я вчера в кино смотрел, там тоже вот так. А потом она все на дудочке играла, и пела, и плакала, и ты тоже потом будешь на дудочке…“ Я разозлился и уехал. И чего тебе наговорили — не знаю. Ты начала дружить с другим мужчиной, Митькой-кузнецом. Одна грубая физическая сила, ума — не больше порции творога в столовой… никогда не прощу!»

— …Зайдете?! Дом два, квартира семь. Не забудете? Любое вознаграждение!

Бичи, шатаясь, поднялись, Хрустов попробовал удержать за рукав очкастого и нечаянно оторвал пуговицу. Бич в очках завопил:

— Гражданин, не приставайте! И отдайте мне мою собственность! Отдай пуговицу, дуб-бина!..

Оставшись один, Хрустов горестно похлопал по карманам — не было спичек. И обратился к человеку напротив, который странно улыбался, — к Васильеву.

— У вас спички есть? Эй! Алло!.. Всегда есть некто, кто сидит рядом и молчит.

Альберт Алексеевич заглянул ему в глаза.

— Я не молчу, я воплю, но никто не слышит…

— Во-первых, «воплю» нельзя говорить — вульгарно. — Хрустов недоверчиво обрадовался возможности поучать. — Лучше — вопию. Во-вторых, вы что — муравей, никто вас не слышит? Сократ что говорил?

— Что? — серьезно спросил Васильев и достал записную книжечку с карандашиком. — Я запишу.

Лева смутился.

— Спичек дайте… — Он закурил и затосковал, как школьник. Человек с длинным прямым носом, кажется, издевался над ним. Хрустов хотел бы немедленно уйти, но он не рассчитался с официанткой. — Би-ирюзовы… вы мои колечики…

— Лев Николаевич, бросьте, вы же не пьяный… — заметил Васильев. — Вы сказали очень много справедливого про нашу стройку…

— Что я сказал? — испугался Хрустов. — Я ничего не говорил.

— Говорили. Вы всегда говорите только правду?

— Ничего я не говорил! — Лева озирался по сторонам. Но в нем не мог не победить бойцовский характер. Хрустов вызывающе вскинул бороденку. — Ну и что?! А вам-то какое дело? Тоже, небось, уезжаете? Как эти? — Он кивнул на парней за соседним столиком. — Угадал?

Альберт Алексеевич покачал головой.

— Послушайте… — Он понизил голос. — А что бы вы сделали, если бы к вам в эти трудные дни обратился за помощью… сам начальник стройки Васильев?

О, самонадеянный, наивный, хвастливый Хрустов! Даже и теперь он не узнал Васильева! Единственный случай в жизни, за который ему мучительно стыдно. Нет, есть еще два-три случая, но этот — несомненно останется занозой в душе.

— Васильев?! Ха-ха-а! Обратится! — язвительно ожил Хрустов. — Он — железный монстр. На фиг ему Хрустов, сварщик и трепло.

— А вот представьте, — сосед по столу значительно помолчал и вытащил удостоверение. — Посмотрите. Васильев.

Хрустов, выпятив нижнюю губу, небрежно глянул на красные «корочки».

— Знаем мы, как эти ксивы делаются! Вы художник?

— Вот так вам и бичи не поверили… — хмурясь, пробормотал Васильев, жалея, что вызвался на откровенность. Оглянулся — официантка как сквозь землю провалилась. — Увы, все мы любим шутить. Юмор удлиняет жизнь. Хи-хи.

Хрустов снисходительно кивнул, подозревая в нем авантюриста, и обернулся к соседнему столику, где парень в полушубке и подросток в красной тесной курточке сумрачно пили вино.

— Уматываете? — с презрением спросил Хрустов. — Как крысы с корабля?

Парень деревенского вида, скуластый, как бурят, одна бровь выше другой, медленно кивнул.

— Брось, Бойцов, выпьем, — отозвался его спутник.

— Эх, Бойцов, Бойцов, — начал снова наглеть Хрустов, щурясь и раскачиваясь на стуле. — Тоже мне — Бойцов! Заработки упали? Бросаешь нашу ударно-комсомольскую?! Да-а, деньги уже не те, что были вначале… как шарфами заматывались! Небось, на новую стройку? Где еще меньше людей, и никто пока ни за что не отвечает, и идет золотой дождь? Нуте-с? Понимаю.

Бойцов тяжело вздохнул, опустил голову, почесал затылок. Парень в куртке толкнул его в бок: не обращай внимания. Но Бойцов, видимо, страдал.

— Верно он говорит… Только я не из-за денег. Он давеча хорошо про этих… мещан.

— Здесь бессеребреники! — ожесточенно вскинулся Хрустов. — Я в первой бригаде работаю, слыхал? Мы включили в свою бригаду Саньку Матросова, который дзот своей грудью… За Саньку — лишний час каждую неделю. Что час перед вечностью?! Конечно… — Хрустов, как бы отягощенный государственными заботами, нахмурился, покивал, выдержал длинную паузу. — Есть трудности, есть… В общаге не всегда горячая вода… но когда-нибудь! — вдруг истерично закричал он, вставая. — Когда-нибудь! Мы вспомним эти годы! Как самые счастливые! Наши палатки! Наши костры! Уезжайте! Со свистом!