Чтение онлайн

И вдруг, без всякой видимой причины, Брадмер отдает приказ убрать стаксели и кливера и взять рифы. Чтобы сделать возможным такой маневр, рулевой кладет руль лево на борт, и корабль выпрямляется. Паруса развеваются, хлопают, как стяги. Всё пришло в норму. «Зета» ложится на прежний курс и идет ровно, без крена. На смену потрясающему шуму парусов приходит свист ветра в снастях.

За все это время Брадмер не двинулся с места. Его красное лицо по-прежнему непроницаемо, взгляд все так же устремлен вперед. Рулевой отправляется в трюм, чтобы отдохнуть, уставив в почерневший потолок широко раскрытые немигающие глаза. За штурвал встает Казимир, я слышу его певучий голос, когда он обращается к капитану. Матросы на мокрой палубе снова играют в кости и болтают как ни в чем не бывало. А было ли что-то на самом деле? Просто приступ безумия — от этого синего неба, от этого головокружительного моря, от свистящего в ушах ветра, от этого безлюдья, этого неистовства.

Едва сдерживаемая волнами, «Зета» легко мчится вперед. Палуба просохла под палящими лучами полуденного солнца и лишь искрится кристалликами соли. Горизонт неподвижен и прям, как лезвие ножа, море безжалостно. Ко мне возвращаются мысли и воспоминания, и я вдруг замечаю, что говорю сам с собой. Но кому есть до этого дело? Разве все мы здесь — Брадмер, черный рулевой, Казимир и прочие — не безумцы, которых лишило рассудка море? Кто будет слушать нашу болтовню?

Воспоминания возвращаются ко мне — тайна сокровища, что ждет меня в конце пути. Но море не признает времени. Вот эти волны, например, — из каких они времен? Может, они катились здесь и двести лет назад, когда Эйвери бежал от берегов Индии с баснословной добычей, когда над этим морем реял белый штандарт Миссона с вытканным золотом девизом: Pro Deo et Libertate? {14}

Ветер не знает старости, море не имеет возраста. Солнце и небо вечны.

Я смотрю вдаль, примечая каждый пенистый гребень. Мне кажется, что теперь я знаю, чего ищу, — как будто мне был вещий сон.

После стольких дней, стольких недель, когда вокруг не было ничего, кроме синего моря, синего неба да тенью скользящих по волнам облаков, вахтенный матрос наконец замечает, даже не замечает — угадывает впереди серую полоску земли. И тотчас по палубе из конца в конец проносится: «Сен-Брандон!.. Сен-Брандон!», словно никто из нас в жизни не слышал ничего более важного. Все перегибаются через фальшборт, вглядываются вдаль. Стоящий за штурвалом рулевой щурится, на напряженном лице читается тревога.

— До темноты прибудем, — говорит Брадмер. Голос его полон детского нетерпения.

— Это правда Сен-Брандон?

Мой вопрос вызывает у него удивление. Он резко отвечает:

— А что бы вам хотелось, чтобы это было? Здесь на четыреста миль вокруг нет другой земли, кроме Тромлена, который мы оставили позади, да Назарета на северо-западе, но то просто куча камней, едва выступающих из воды. — И добавляет: — Да, это Сен-Брандон.

Особенно пристально вглядывается в острова рулевой, и я вспоминаю его рассказы: про воду цвета неба, где плавают самые красивые на свете рыбы, про черепах, про полчища морских птиц. Про то, что женщинам туда заказан вход, и про ту, которую унесла буря.

Однако рулевой молчит. Он ведет корабль к виднеющейся на юго-востоке неясной еще полоске. Он хочет прибыть туда до темноты, войти в бухту. И мы все с нетерпением смотрим в одном направлении.

Солнце уже касается горизонта, когда мы входим в воды архипелага. Дно внезапно светлеет. Ветер стихает. Солнечный свет становится более мягким, рассеянным. Острова расступаются перед носом корабля, их много — похоже на стаю китов. На самом деле это один большой круглый остров, кольцо, из которого на поверхность воды выступают несколько коралловых островков, лишенных растительности. И это рай, о котором говорил коморец? Однако, углубляясь внутрь атолла, мы начинаем понимать, что в нем такого необычного. Нигде раньше не ощущал я такого покоя, такой неторопливости, порожденных прозрачностью вод, чистотой неба, тишиной.

Рулевой направляет «Зету» к первой линии рифов. Дно совсем близко, вон оно — бирюзовое, несмотря на сгущающуюся тьму, все в кораллах и водорослях. Мы проскальзываем между черными рифами, на которые море время от времени выплескивает потоки пены — словно обдает струей пара. Похожие на спящих морских животных острова еще далеко, но я вдруг замечаю, что мы находимся в середине архипелага. Сами не зная как мы оказались в центре атолла.

Капитан Брадмер тоже наклонился над леером. Он разглядывает дно, такое близкое, что видно каждую ракушку, каждую веточку коралла. Солнечный свет угасает по ту сторону островов, но море от этого не становится менее светлым. Мы молчим, чтобы не развеялись чары. Я слышу, как Брадмер бормочет про себя по-английски: «Land of the sea» («Морская земля»).

Рокот бьющихся о камни волн вдали едва слышен. Должно быть, он не смолкает ни на секунду, как когда-то у Тамарена, — шум непрестанной работы.

На атолл спускается ночь. Самая нежная из всех, что я знал в жизни. После палящего солнца и обжигающего ветра ночь эта — вся в звездах, усеявших сиреневое небо, — воспринимается как награда. Скинув одежду, моряки один за другим ныряют и бесшумно плавают в прозрачной воде.

Я следую их примеру и долго плаваю в воде, такой теплой, что ощущаю ее прикосновение лишь по окружающей меня зыби. Вода лагуны омывает меня, очищает от всех желаний, от всех тревог. Долго скольжу я по зеркальной глади, пока до меня не доносятся смешанные с криками птиц приглушенные голоса моряков. Совсем близко от себя я вижу темную массу острова, который рулевой назвал Жемчужиной, а чуть дальше, будто кит, окруженный птицами, — остров Фрегат. Завтра я пройду по их пляжам, и вода будет еще прекраснее. Я плыву на свет, пробивающийся сквозь люки «Зеты». Взбираясь по канату, на котором завязаны узлы, на борт, я вздрагиваю от ночного бриза.

Этой ночью никто не спал. Матросы до самого рассвета курили и разговаривали на палубе, а рулевой глядел с кормы на звезды, отражающиеся в воде атолла. Даже капитан остался бодрствовать в своем кресле. С моего места у фок-мачты я вижу, как загорается время от времени огонек его сигареты. Ветер с моря относит слова моряков, мешая их с рокотом разбивающихся о камни волн. Небо здесь огромное и чистое, будто нет в мире иной земли, будто всё только начинается.

Я все же соснул немного, положив голову на руку, а когда проснулся, уже рассвело. Свет, прозрачный, как вода в лагуне, окрашен лазурью и перламутром — с самого Букана не видел я утра прекраснее. Рокот моря усилился, и кажется, будто это шумит дневной свет. Оглядевшись вокруг, я вижу, что большинство матросов еще спят там, где свалил их сон, — лежа на палубе или сидя у фальшборта. Брадмера тоже нет в кресле. Может, он пишет сейчас что-то в своем алькове. Лишь черный рулевой стоит на обычном месте, на корме. Он смотрит на рассвет. Я подхожу к нему, чтобы поговорить, но он заговаривает первым:

— Ну что, разве есть в мире место прекраснее? — Голос его срывается от волнения. — Впервые я попал сюда совсем мальчишкой. Теперь я старик, но тут ничего не изменилось. Можно подумать, что это было вчера.

— Почему капитан пришел сюда?

Он смотрит на меня так, будто я спросил какую-то бессмыслицу.

— Да ради вас же! Он хотел, чтобы вы увидели Сен-Брандон, оказал вам такую честь.

Он пожимает плечами и больше не говорит ни слова. Ему, конечно, известно, что я не принял предложения остаться на «Зете», а потому я ему больше не интересен. Он вновь погружается в созерцание солнца, встающего над гигантским атоллом, света, что, кажется, брызжет из глубины вод и поднимается в безоблачное небо. Носятся в небе птицы: бакланы пролетают над самой водой, почти касаясь собственной тени; вихрем крохотных серебряных точек парят в вышине буревестники. Они кружат, сталкиваются друг с другом и так кричат, что люди на палубе просыпаются и тоже начинают говорить.

Позже я понял, зачем Брадмер зашел на Сен-Брандон. Спущена на воду пирога, в ней — шестеро членов экипажа. У руля — капитан, рулевой — на носу с гарпуном в руке. Пирога бесшумно скользит по воде лагуны к Жемчужине. Глядя с носа пироги вниз, я вскоре замечаю невдалеке от песчаного берега темные пятна черепах. Мы тихо подплываем к ним. Когда пирога оказывается над ними, они замечают нас, но уже поздно. Быстрым движением рулевой бросает гарпун, трещит пробитый панцирь, брызжет кровь. Тут же с диким криком матросы налегают на весла, и пирога мчится к берегу, увлекая черепаху за собой. У самого пляжа двое матросов соскакивают в воду и, отвязав черепаху, выбрасывают ее на песок.

А мы снова возвращаемся в лагуну, где, ничего не подозревая, ждут другие черепахи. И снова раз за разом пробивает панцири гарпун рулевого. Кровь потоками струится по белому песку пляжа, мутит прозрачную воду. Делать все надо очень быстро, пока запах крови не привлек акул, которые прогонят черепах на глубоководье. Черепахи умирают на белом песке пляжа. Их десять. Моряки разделывают их тесаками, раскладывают на песке куски мяса. Потом их относят в пирогу, чтобы прокоптить уже на борту корабля — на острове нет дров. Земля здесь стерильна, это место, куда приходят умирать морские создания.