Чтение онлайн

— Кейтлин, но это же безумие!

Художница резко обернулась:

— Теперь ты знаешь всю правду, Верити. Ну что, ты по-прежнему хочешь уехать? Или же ты останешься со мной и будешь рядом, когда мне понадобится дружеская поддержка?

Верити поняла, что у нее нет выбора:

— Я остаюсь. Но мне придется все рассказать Джонасу.

Кейтлин заколебалась.

— Поступай, как сочтешь нужным, — решила она наконец. — Спасибо, Верити. Я никогда не забуду твоей доброты. — Взгляд ее снова остановился на картине, и художница застыла, как будто загипнотизированная своим творением.

Верити тяжело вздохнула.

— Думаю, никто из нас не забудет этого. — Отвернувшись от Кейтлин, она вышла из мастерской в серый коридор.

И чуть не сбила с ног Джонаса.

Прежде чем Верити успела испуганно вскрикнуть, он зажал ей рот и приложил палец к губам. Верити сердито насупилась, но согласно закивала головой. Тогда Джонас схватил ее за руку и быстро потащил вниз по лестнице.

В полном молчании они добрались до покоев Верити и закрыли за собой дверь. Джонас отстранился от Верити, засунул руки в карманы джинсов и принялся хмуро мерить шагами комнату.

— Что все это значит? — резко бросил он.

— А сколько тебе удалось подслушать? — осведомилась Верити.

— Достаточно. Эта больная носится с планами мести Кинкейду, так?

— Джонас, это все так ужасно… Та женщина, которую мы видели на постели… ведь это была Кейтлин! Кинкейд и Сэндквист изнасиловали ее здесь, в этом доме! Сэндквист мертв, поэтому Кейтлин хочет отомстить Кинкейду. Она задумала отказать ему в продаже «Кровавой страсти». Эта картина станет приговором Кинкейду, все признают в нем насильника, он будет навсегда опозорен. Неплохая месть, как ты думаешь? Несколько эксцентрично, но совсем неплохо.

Джонас внезапно обернулся и в упор посмотрел на нее. Его странные золотые глаза угрожающе заблестели.

— Итак, эта стерва с самого начала использовала тебя.

Проклятие! Я как чувствовал, что она чего-то добивается от тебя!

— Она хочет, чтобы в трудную минуту рядом с ней был друг, неужели это так много, Джонас? Мне кажется, ты-то как раз должен понять Кейтлин.

— Еще чего не хватало! Я не собираюсь терять время на разгадывание души этой омерзительной лягушки! С меня вполне хватает необходимости понимать тебя.

— Ты это серьезно? — угрожающе спросила Верити, моментально раздражаясь. Как ему только не стыдно?

Мало того, что ни капли не жалеет бедную Кейтлин, так еще и бравирует своей бесчувственностью!

— Абсолютно, — отрубил Джонас и взъерошил волосы. — Более того, только что я разговаривал с Эмерсоном и спешу тебя обрадовать — у нас прибавилось проблем.

— Ты звонил папе? А я и не знала!

— Меня интересовало, удалось ли ему выяснить что-нибудь о том чуваке, который напал на нас с пистолетом.

Как ни удивительно, на свете есть вещи поважнее проблем твоей тронутой Кейтлин.

— Не смей так говорить о ней!

— С какой стати? Я привык называть вещи своими именами.

— Нет ничего ненормального в желании отомстить, тем более за такое чудовищное преступление. Ну ладно, довольно об этом. Так что сказал папа?

Джонас, прищурившись, взглянул на нее.

— Он навел справки и выяснил, что тот стрелок не был подослан добрейшим Реджинальдом С. Ярингтоном.

Верити изумленно вытаращила глаза:

— Ты хочешь сказать, что Яриштон здесь ни при чем?!

— Нет. Ярингтон ответил Эмерсону отрицательно.

Твой отец считает, ему можно верить.

— Так, значит, это действительно был бродяга, искавший ночлег?

— Похоже. Но с каждым днем все слишком усложняется, Верити. Мне это совсем не по вкусу. Я попросил Эмерсона намекнуть копам хорошенько проверить нашу дражайшую Кейтлин.

— Кейтлин?!

— Ее самую. Их должно заинтересовать, кем она была до тех пор, пока не превратилась в знаменитую художницу. Такое впечатление, что Кейтлин взялась ниоткуда.

— Как ты не понимаешь, после того случая ее жизнь резко переменилась, — прошептала Верити, — Она стала совсем другой, а хирурги перекроили ее лицо. Пойми, Кейтлин очень боялась Кинкейда!

— Все это детский лепет. Не так-то просто начать жизнь заново, Верити. Для этого нужно слишком много ума, денег и поддельных документов. Ты что, думаешь, всякий может просто подправить себе лицо и назваться другим именем? А тут все выглядит, будто наша дива прямо родилась тридцатилетней Кейтлин Эванджер, эксцентричной художницей с вывертами. У меня нехорошие предчувствия, Верити. Вокруг нас все пропитано жестокостью и насилием, прошлым и настоящим… Кроме того, мне очень не нравится, что мы как бы невзначай за несколько дней до визита сюда встречаемся с Кинкейдом, которого, как мы только что выяснили, Эванджер собирается публично осрамить и унизить во время аукциона… Нет, Верити, такое количество случайных совпадений умные люди называют подозрительным.

— И что ты предлагаешь?

— Уехать отсюда, и чем скорее, тем лучше.

Верити закрыла глаза и устало опустилась на постель.

— Пойми, Джонас, я не могу этого сделать. Слишком много произошло… Мы должны остаться.

— Мы? — Короткое насмешливое слово тотчас же разделило их, как стена.

Верити быстро открыла глаза, помертвев от ужаса, что в такую тяжелую минуту Джонас уйдет и оставит ее одну:

— Кажется, я чересчур зарвалась, да, Джонас? Что ж, уезжай. Можешь взять машину. Когда все закончится, я как-нибудь сама доберусь до дома.

Джонас в бешенстве шагнул к ней и рывком поднял на ноги. Лицо его перекосилось от гнева, каждый звук напоминал беспощадный удар клинка.

— Не прикидывайся дурочкой, Верити. Ты прекрасно знаешь, что я никогда не брошу тебя на произвол судьбы в этом чертовом вертепе!

Верити с облегчением уткнулась ему в плечо, крепко обняв за талию.

— Спасибо, Джонас, — просто сказала она. — Когда-нибудь я отплачу тебе тем же, вот увидишь.

— Очень скоро, — посулил Джонас.

Кейтлин в самом деле не пожалела денег, воссоздавая в своей зале обстановку блестящего итальянского салона. Нежная мелодия, первоначально написанная для лютни, заливала сверкающий зал. Ее наигрывал на классической гитаре серьезный юноша с волосами до плеч, в желтом камзоле и черных лосинах, подозрительно смахивавших на велосипедные.

«Чудесная музыка, — угрюмо подумал Джонас. — Как легко заслушаться старинной пьесой, сочиненной четыреста лет назад!»