Золотой истукан
Шрифт:
– …воскрес и вознесся на небо, где сел одесную отца своего.
– …сную отца своего.
– Что он вместо себя послал духа святого, чтобы просвещать свою церковь и руководить ею.
– …дить ею.
– Что в конце концов он придет с великой славой даровать своим святым жизнь вечную и неизреченное блаженство…
– …женство…
– …и осудить злых людей на вечный огонь, воскресив тела, как наши, так и всех других людей.
– …тих людей!
– Сойди,- указал священник на воду.
Плюхнулся Руслан в ледяную купель, окунулся всем телом…
– Выйди и облачись.
Руслан, цепляясь за пучки сухой жесткой травы, вылез из ямы,- вода на коже стала тут же замерзать: тонкий слой льда заблестел по всему телу, как на кувшине глазурь. Старик надел ему на шею медный крестик, на плечи - новую белую рубаху.
– В знак полного обновления нарекаю тебя, раб божий, христианским именем Роман!
– Он размашисто осенил смерда крестным знамением: будто укрепил его стать и заодно перечеркнул его суть.
Новообращенный поцеловал ему руку, сказал другу, с трудом унимая перестук зубов:
– А ты, Карась?
– Я… погожу, погляжу, - дело темное. Беги к костру, обогрейся, а то прямиком угодишь в небесный чертог…
Почему проповедник сказал, что крещение не дает блаженства на земле, что оно лишь путь к достижению высшего блаженства после смерти, когда душа человека соединяется с богом? Раб божий Роман сподобился достичь блаженства уже здесь, на земле.
Он благодушно улыбается в ответ на угрозы стражей, терпеливо сносит пинки и брань, оскорбления, покорно делает, что ему велят: на стоянках носит воду и хворост, разжигает костры, помогает хазарам ставить палатки, чистить лошадей.
– И впрямь нищий духом, - насмехается над ним Карась.
– Ну, чего сияешь? Его бьют, а он рад, дурак.
Роман скользит по его лицу отрешенным взглядом, как по пустому месту, и произносит постным голосом:
– Господи, помилуй.
– И голос-то каким стал отвратным!
– ярится Карась, - Ну, погоди, святой старик… утоплю я тебя в бочаге. Испортил мне друга.
– Господи, помилуй.
– Тьфу!
Впервые в жизни узнал юный смерд, что такое истинное счастье. Оно - в безмятежности, в полном душевном покое, когда ничего не ищешь, не ждешь и ничего не хочешь.
Правда, хоть он и «умер плотски», хочется, как прежде, есть и спать. Но ему довольно и той чашки постного варева, которую дают раз в день. И спать дают час-другой. Чего еще надо человеку? И может ли ему досадить, полосуя плетью, косматый бешеный страж, - душа-то Романова уже в далеком небесном чертоге, куда пропахшему овчиной хазарину, с его немытой рожей, доступ наглухо закрыт. Смерть? Она желанна, ибо, как говорит проповедник, с её приходом рвутся узы между чистой душой и грешным телом.
А пока… пусть бьют, бранят, - иди себе полегоньку, шепча спасительную молитву: «Господи Иисуси Христе, сыне божий, помилуй мя, грешного», - и не услышишь брани, не почуешь боли.
– Что за река, - неужто все еще Кубань?
– спросил Карась, когда пленных вывели к пойме, сплошь покрытой огромными растрепанными тополями, сухим камышом, непролазным колючим кустарником.
– Угру*– ответил Урузмаг.
– Течет на восток, в другое море. Благодарите богов своих, что не лето сейчас, а то б комары вас насмерть заели.
– Видали мы комаров на Дону! И ничего, обошлось.
– Злей здешних комаров на свете нет. Их в тыщу раз больше, чем листьев в этих сырых лесах. Тучей висят, чернее зарослей ежевичных.
– А это что, тоже лес?
– показал Карась на высокую, с какими-то плоскими выступами, зубчатую стену, синеющую далеко впереди.
– Это город Самандар, - торжественно объявил алан.
– Настало время, други, прощаться.
– Город? А почему синий?
– Тень. Издалека всегда так.
– Сам он дар… Что сие означает?
– Саман - глина, смешанная для крепости с рубленной соломой. Дар - ну, как это… столп, стена, что ли. Выходит, Глинобитный столп. Он сложен из саманных кирпичей. Персы строили для хазар, - потому и название персидское.
– А-а. Что ж, значит, не сегодня-завтра мы, бедные, предстанем пред очами великого хазарского кагана?
– Вчера гонец доложил: кагана нет в Самандаре. На Итиле будет зимовать.
– Ого! Нам еще на Итиль тащиться?
* Угру - хазарское название Терека.
– Нет, наверно, - при наместнике останетесь, при Алп-Ильтуваре, савурском беке.
– Кто - савуры?
– Большое племя хазарское.
– Ну, нам все равно, каган ли, бек ли. Только б дойти скорей до места. Ноги уже не несут. Ты подумай, откуда плетемся - от самого Днепра! Где Днепр, где чертов Угру. Рехнуться можно.
– Жаль, проклятый урус, ты ускользнул от моих когтей, - сказал Роману, подъехав, бек Уйгун, брат покойного Хунгара.
Роман и не знал, что Уйгун в караване! Э, да что ему теперь какой-то Уйгун?
– «Покорные богу», как именуют себя головорезы халифа Абд аль-Мелика, терзают Армению, сеют смерть и опустошение в Иберии, разоряют Албанию. Великая беда. Великая напасть. Возможно ль смотреть без содрогания на адские муки этих трех несчастнейших народов? Господи, помилуй!
– проповедник перекрестился.
Алп- Ильтувар, темноликий, скуластый, с жидкими висячими усами, сказал сухо и строго:
– Тебе-то что, византийцу, до их страданий? «Византийцу?
– удивился Роман.- Выходит, он все-таки ромей».
Их было трое в огромном княжеском шатре: Киракос, бродячий проповедник учения Христова, савурский бек Алп-Ильтувар и его новый, особо доверенный слуга и телохранитель, честный христианин Роман, который, придя в Самандар, был сразу определен на эту высокую должность по настоянию и ручательству святого странника.
– Армене, иберы, албаны - наши единоверцы,- ответил Киракос.
– Разве зазорно заботиться о братьях и сестрах во Христе? Я обязан душою за них болеть.
– Да, - кивнул савур, тонко и понимающе усмехнувшись.
– Тем паче, что эти братья и сестры во Христе платили раньше, до прихода «покорных богу», дань твоему императору. И ему хотелось бы вновь взять их под свою добрую руку.