Золотой истукан
Шрифт:
– И ты, конечно, согласился?
– Я?! Господь, сохрани! Лучше мне умереть от жажды, чем отдать мою дочь, мою лилию, этому живоглоту…
Нет, не умер Лейба от жажды.
Руслан делился с ним, а иногда уступал всю свою долю (все-таки старый, слабый человек, а он, Руслан, молодой, он выдержит), - евреи снова стали выдавать пленным русам по две, по три чашки воды. Не выдавать - что скажут хорезмшаху, если все рабы умрут и спросит царь, где же дар хазарского кагана. Откуда было знать Руслану, что добротой своей он навлечет на себя большое несчастье, - и через это несчастье обретет великое счастье?
Воистину, нет худа без добра.
– Аза, Ануш, Баян-Слу… Баян-Слу! Алан, Руслан, Калгаст, Кубрат,- прости, родной. Я виноват. Я не виноват. Идар в огне. Я в огне. Карась, где ты? Сними котел с моей головы. Горячий. Лейба! Ах, Иаиль, Иаиль…
Хворь началась остро и сразу. Руслан горел от внутреннего жара, от дикой боли голова будто разламывалась надвое. Спать он не мог, день и ночь метался в бреду.
В миг просветления услышал над собою разговор. Незнакомый голос:
– Надо бросить его. Зачем тащить? Все равно умрет. Злой дух пустыни тронул беднягу.
Голос Пинхаса:
– Зачем бросать! А вдруг оживет? Есть у меня знакомый лекарь… Отдайте мне руса за три медяка, - большего он не стоит сейчас. Вылечу, подкормлю-продам за десять злотых. Сказано: «Кто не печется о выгоде, тот будет разорен».
– А если не оживет? Пропали три медяка.
– Бог милостив. Сказано в Берешит раббе: «Нет ни одной былинки на земле, которая не имела бы своего ангела на небесах». Может, ангел этого руса поможет ему.
– Что ж, давай три медяка. Прогадаешь - на нас не сетуй.
– Лейба!
– Я здесь, господин.
– Пусть твой сын Аарон сбегает к лекарю Сахру. Надо руса лечить.
– Придет ли Сахр, станет ли он лечить раба? Как-никак - придворный лекарь.
– Придет и станет. Он мой должник.
– Все-таки… упрямый человек.
– Пусть Аарон пообещает ему хорошую выпивку, закуску, - сразу прибежит.
– Но, господин…
– Оставь пререкания! Прочь с моих глаз. Даже в подлых христианских писаниях сказано: «Слуги, со страхом повинуйтесь господам, не только добрым и кротким, но и суровым». Ясно? Беги…
Аарон, юноша рослый, здоровый, точно базарный борец, живо отыскал в путанице городских узких улочек ветхую, простую; без узорной резьбы, калитку в столь же ветхой, во многих местах оползшей, глинобитной ограде.
Не скажешь, что здесь живет придворный лекарь.
Зато внутри - благодать. Огромная шелковица плотным шатром накрывает весь дворик, и под ней, у ручья, в зеленой темноте, скрестив ноги на ветхом коврике, маленький лекарь Сахр выслушивает жалобы хворых, - людей, по одежде простых, неимущих, робко сидевших перед ним на корточках.
– Обожглась, - стонет женщина, осторожно покачивая руку, обмотанную грязным тряпьем.
– Ах, бедняжка! Сделай примочку из ячменной водки. Следующий!
– В желудке боль.
– Примочку из ячменной водки. Ну, а ты чем страдаешь?
– Судорогами в ногах.
– Поставь их в ячменную водку.
И так далее:
– Лихорадка? Ячменную водку…
– Кашель? Ячменную водку…
– Горячка? Ячменную водку…
– Благодетель! Дай бог тебе всяческих…
– Будьте здоровы. Эй!
– крикнул Сахр уходящим больным.
– Заберите ваши приношения, - лучше детей своих накормите. У меня со вчера осталось два хлебца, мне хватит.
– Смеешься ты, что ли, над ними?
– сказал удивленный еврей, когда они остались вдвоем.
– От всех болезней одно средство советуешь: ячменную водку, ячменную водку…
– Не до смеха тут, балбес! Советую средство, которое им по средствам. Чудодейственных индийских притираний им не на что купить. А ячмень действительно целебный злак. Даже вода, которой поливали ячменное поле, помогает от многих болезней. Тем более - водка. Хочешь, выпьем?
– Он щелкнул пальцами по закупоренному кувшину, охлаждавшемуся в ручье.
– Как раз ячменная. А то ты отчего-то бледный. Не сухотка ли у тебя, не чахотка ли? А может, водянка? Ячменную водку…
– Нет, нет! Слава богу, ни сухотки нет у меня, ни чахотки.
– Вижу.
– Да и пить мне с тобою нельзя.
– Это почему же?
– За питье нееврейского вина - семьдесят три поста на меня будет наложено.
– Кем?
– Законоучителем.
– Откуда он узнает, что ты пил нееврейское вино?
Аарон - смущенно:
– Я… должен буду… ему сказать…
– Эх, вы… люди. По рукам и ногам вас опутал Талмуд. Без него ни чихнуть, ни плюнуть не можете. А я вот пью с удовольствием всякое вино.
– Он вынул кувшин из воды, откупорил его, плеснул водки в круглую чашку.
– И нееврейское, и еврейское, и персидское, и греческое - любое, какое попадется.
Он выпил, поморщился, закусил редькой.
– Нам наша вера велит пить вино, - сказал Аарон.
– После молитвы еврей должен выпить. А ты зачем пьешь?
– Зачем?
– задумался Сахр.
– Трудно сразу сказать. А!
– Он озорно блеснул карими глазами.- Наверное, затем, чтоб приобщиться к всемирному содружеству дураков, не выделяться средь них,- ведь они в большем почете, чем умные. Зачем пришел?
– Пинхас тебя зовет.
– Требует долг?
– Нет. Раба надо лечить.
– С каких это пор Пинхас до того возлюбил своих рабов, что зовет к ним придворных врачей?
– Купил на днях по дешевке, надеется на нем заработать. Это рус. Моих лет. Жаль, если умрет.
– Рус? Любопытно. Что с ним такое?
– Лихорадка. Но какая-то особая.
– Ладно, бери мою сумку, - вот эту, ковровую. Пойдем, посмотрим.
– Невысокий, легкий, по-юношески стройный, хотя ему было уже за сорок, Сахр двинулся к выходу.
– Настали времена, - вздохнул Сахр, когда они, утопая по щиколотку в горячей бархатной пыли, шли к еврейскому кварталу по пустынным безлюдным улочкам города между глухими глинобитными оградами, из-за которых почти не слышалось песен, криков, смеха, иных звуков жизни.
– Хиреет город. Вся жизнь переселилась в усадьбы да замки полевые, где каждый князь - сам себе шах, сам себе и господь.
– Пришли.
– Бывал я здесь.
Два столба, между ними, через улицу, протянута цепь. Это «эруб» - застава, за которой живет своей жизнью еврейская община.
– Эх, люди… - опять вздохнул Сахр: - Отгородились от белого света железной цепью и думают - им от этого хорошо.
– А чем плохо?
– Хотя бы уж тем, что человек, по доброй воле своей заточивший себя в темницу и просидевший в ней всю жизнь, перестает быть человеком.
– Ну, нам тут вовсе не худо.
– Знаем. Слыхали.