Чтение онлайн

– Э-эх, зас... ха!
– услышала она голос Гавриила Николаевича и, не обижаясь, ощутила такую горечь, что, не переменяя патронов, забросила за плечи ружье и быстро пошла в сторону. Потом остановилась, равнодушно стала смотреть.

Из бурьяна вымахнули собаки - пасти их были широко раскрыты, растянуты, - заяц, легко, подпрыгивая, уходил межой, а Гавриил Николаевич, пригнувшись, бежал куда-то вниз, перехватывая его. Вдруг он мгновенно присел, выстрелил и весело загоготал: второй русак, убитый на взбеге, неуклюже перевернулся через голову. Видно было, как охотник поднял его за задние лапы, как, любуясь, распластал по жнивью и, опустившись на колени, стал перетягивать заячьи лапы ремнем.

Первый заяц, оглушенный и ошалевший, повернул назад, навстречу собакам, потом дал ослепительного стрекача и, наддавая во всю заячью силу, покатил по пригорку, разминая озимь. Он направился к лесу, но на взгорье, около широкого дубового куста, споткнулся и затих. Одновременно, даже какой-то долей секунды позднее, раскатился выстрел.

– Готов!
– с протяжной торжественностью пропел Альбицкий.

Охота становилась веселой. Выстрелы, спиртуозный запах пороха, только что начинающийся день - все волновало, бодрило, радовало.

– Ничего, Софи, не теряйте мужества, - шутливо успокаивал художник Софью Петровну.

Он разрумянился, был оживлен, чувствовал острую охотничью зависть.

Иван Федорович спокойно говорил Софье Петровне:

– Главное - не падать духом. День велик, без зайца не вернетесь. Поставим вас на такой лаз, где обязательно придется стрелять.

Подошел Гавриил Николаевич, по-мальчишески счастливый и смущенный. Он приподнял фуражку, виновато сказал:

– Простите великодушно, сударыня, - погорячился.

– Да я и не обижаюсь, - просто ответила Софья Петровна, - мне только обидно, что я оказалась такой дурехой и разиней - из рук упустила зайца.

– Бывает. Обзарились...

Софья Петровна спросила с надеждой:

– А как думаете, будем еще гонять?

– Об этом не извольте беспокоиться: зайцев много, им здесь самый кон.

Зайцев было действительно много: не успели войти в опушку, как невдалеке от Исаака Ильича Дианка натекла на след, залилась тонким и музыкальным плачем. Фингал, быстро присоединившийся к ней, хорошо дополнял ее плач разливным, торжественно-страстным баритоном.

Исаак Ильич беззвучно поднял курки, хищно оглянулся по сторонам. Нет, заяц уже прошел - где-то близко, может быть вот по этой мягкой от сырых листьев тропе... Гон стал удаляться, приобретая в отдалении еще большую музыкальность. «А-а, - с досадой подумал Исаак Ильич, нервно закусывая губы, - вот не везет сегодня!»

Заяц был взят на первом кругу.

– Дошел!
– с басовитым довольством крикнул вслед за выстрелом Иван Федорович.

Держа под мышкой раскрытое, дымившееся ружье, он неторопливо вытирал полой поддевки, ее исподом, острый кинжал и, почему-то непрестанно оглядываясь, остро поблескивал глазами. Заяц, еще серый, дымный, чуть выбеливший задние лапы, тяжело лежал в траве. Собаки, поталкивая друг друга, осторожно слизывали с него кровь.

Иван Федорович поднял зайца за уши, ловко отсек тонкие передние лапки - «пазанки» - и, бросив их собакам, опять стал оттирать кинжал...

Исаак Ильич, смотря на зайца, подумал, как хорошо было бы забросить его за спину, ощущать его еще теплую тяжесть, обиженным голосом спросил Фомичева:

– Далеко стреляли?

– А? Что-с изволите спрашивать?.. Нет, недалеко, шагов на полсотни, - быстро заговорил Иван Федорович, И, как бы приходя в себя, по-детски улыбнулся.
– Денек выпадает приятный...

День светлел, лучился, листья, чуть шурша, падали с такой медлительностью, что в лесу стояли-перевивались зыбкие тени, а в просветах чисто сияло небо, и крылья пролетающих соек радостно слепили бирюзой.

И не смолкая, с горячей настойчивостью, разносилось кругом охотничье «порсканье», и все звучали, заливались вопили томительные рога. В глухом болоте собаки подняли зайца-«сенатора». Иван Николаевич, вслушиваясь, сказал с улыбкой художнику:

– Этого зайца мы гоняем уже третий год. Сколько раз стреляли - и все понапрасну. Как заколдованный. Ходит непролазной чащей, буреломом, делает огромнейшие круги. А «сенатором» мы называем его по имени владельца усадьбы Утешное, которая, как вы знаете, вероятно, находится за Увалом, то есть сейчас - почти напротив нас. Господин сенатор, отменный бюрократ и чинодрал, приезжая сюда, тоже избегает встречаться с людьми, как этот заяц.

Заяц увел собак очень далеко, долго кружил полями, потом вернулся противоположной стороной, нарвался на Альбицкого - тот дал два промаха - и пошел, пошел какими-то топями и оврагами, заваленными хворостяным ломом.

Наконец он был взят Гавриилом Николаевичем. Охотник, весь грязный, с прилипшими к пиджаку землей и листьями, бессвязно рассказывал, задыхаясь от счастья:

– Ну, голова, - любимая его поговорка, - и достался мне этот «сенатор»! Я еще в прошлый раз заприметил его переход через один ручей и все-таки продрался туда, лег на брюхо и почти час дожидался черта. Мочит, зябнется, а уйти нельзя: собаки, слышу, ведут сюда. Ага, думаю, пожалте, ваше степенство! И вдруг гляжу и глазам не верю: катит на меня не то баран, не то барсук, не то собака в овчине... Жутковато даже стало. Напустил поближе, приложился, хлопнул - и поминай как звали «господина сенатора». Никогда не видал такого зайца!

Заяц, старый русак, был матер и огромен; действительно, что-то баранье было в его мохнатой морде, с которой свисали тугие, вощеные усы, а плотный, сросшийся мех был насквозь пронизан искристой голубизной.

– Фунтов пятнадцать вытянет, - сказал, с удовольствием поднимая его за задние лапы, Иван Федорович.

Альбицкий, любуясь русаком, добавил:

– Редкостный экземпляр. Заячий князек, как называл такие экземпляры Сергей Тимофеевич Аксаков. Придется набить чучело и рассказать читателям «Природы и охоты».

Он посмотрел на солнце, идущее на полдень, на высокий и редкий березняк, подбитый елочками, и предложил:

– Может быть, господа, сделаем привал?

– Подождем немного. Надо взять вот этот отъем, - указал Иван Федорович на густую осиновую поросль, косо выплывающую в поле.
– Уж очень местечко удобное, так и пахнет заячьим теплом.

Он двинулся вперед, раскатисто крикнув:

– Доберись, Фингалушка!

– А ну, Дианушка, вытури!
– горячо подхватил Гавриил Николаевич и вдруг взвизгнул с таким неподражаемо мальчишеским озорством, что Софья Петровна вздрогнула.

Она пошла за Фомичевым, стараясь идти на одной линии с ним. Под ногами обламывался хворост, шуршала иссохшая трава. В траве внезапно что-то заворошилось, мелькнуло как бы папиросным дымом, и Иван Федорович опять стал с жаром накликать собак, которые, безумно сверкая глазами, быстро «поймали» след, оглушили охотников буйным, захлебывающимся гоном. Иван Федорович, понизив голос, сказал Софье Петит ровне:

– А вот и ваш зайчик... Стойте и терпеливо ждите на этой тропке. Косой обязательно вернется к своей лежке. Он неторопливо стал отодвигаться, пропадать в траве, а Софья Петровна, напряженная и дрожащая, осталась на месте, вглядываясь в чуть приметную, но совсем прямую тропинку, убегающую в перелесок. Перелесок, казалось ей, действительно как бы уплывал, тихо уносил ее - у нее слегка кружилась голова, - а ружье и жгло и холодило руки.