Чтение онлайн

Ян понадеялся, что эти слова склонят Марка к киванию головой. Но напрасно. Со всех движущихся частей тела можно была усмотреть лишь ноздри, движущиеся, как воздушный шарик, надуваемый и вновь спускаемый ребенком.

— Братец, ты даже не замечаешь кому втираешь свою ложь.

— ОК! Тогда спорим на пять штук «зеленых», что она в силах подсобить нам, при этом не оплошав?

— Ты бросаешь мне вызов?

— Вроде того. Принимаешь бой?

Слова Яна перетекли с посудины страха в посудину вызова и принципов. Уж этот говнюк знал, на какую наживку нужно цеплять «мистера эМБи». Если бы принципы были материальными, то не Марк воровал бы, а даже наоборот. Все равно столько враждебной чести, лживой доблести и дурно попахивающих принципов ему ни к чему. Но отнюдь, до какого–то момента не хотел двигаться по ложному, как ему в детстве врали родители и учителя, пути.

Несколькими годами ранее он вознамерился зарыть топор войны между ним и «обманутыми», как он сам их наименовал. А в печальных обстоятельствах своего жизненного старта он будет винить лишь самого себя. Живи сам и дай жить другим. Простите мне, как я прощаю должникам своим. Не рой другому яму… пригодится воды напиться.

— Идет! Чур, я выбираю метод обмана.

— Без проблем. Я, тем временем, пойду домой и окончательно отосплюсь.

— Можешь не слишком расслабляться. У меня уже есть шаловливая идейка. Завтра я арендую платный телефонный номер в городе, а уже через несколько дней мы будем обходить офисы компаний в мотоциклетных костюмах.

— Вот потом детальней и расскажешь. У тебя эта аферка крутилась в голове еще несколько дней назад?

— Можешь и так считать.

Выпроводив Яна к себе домой, Марк уразумел, как хорош и уютен его дом в тишине и покое. Ян же направлялся к себе домой, где его ждала кошка Тина, выпрашивающая еду и ласку, когда хозяин пересекает порог «берлоги». Ян движется к письму, адресованному не существуещему адресату, лежавшее в столику на балконе. Письмо, въевшееся в душу, корнями порвавшее оковы. Его намерения явно не были таковыми.

Осталось три недели к Дню Рождения. Двадцать один день. Когда говоришь «неделя», кажется, что это понятие сопоставимо с понятием «месяц». Но это все те же крошечные семь дней.

Страх и ненависть где–либо

«Я бы извинился, что не писал столь долго, не будь я уверен, что куда больше любых извинений тебя порадует затейливая предыстория сего послания: я как раз вернулся к себе в комнату после суровой стычки с братцем Марком (припоминаешь? Думаю, ты уже свел знакомство с его фантомным двойником в кофейне Деревни), и я решил, что будет только справедливо утешить свои нервные окончания дымом косяка. Трава была в целости и сохранности, где я ее припрятал — в коробочке из–под кольдкрема из того бритвенного набора, что подарила мне Мона. Но где проклятые бумажки? Даже дети знают, что трава без штакета — одно лишь недоразумение! Как пиво без открывашки. Как опиум без трубки. По самой меньшей мере, девять десятых нашей термосианской жизни — суть вакуум, что запечатан серебристым плавленым песком. Но несмотря на всю искусственность такого бытия, мы все ж способны временами вырываться, открываться и наслаждаться малой толикой пустоголовой свободы. Так ведь, друже? Я хочу сказать, что даже самый правильный, морально стойкий, социально безопасный твердолобый жлоб хоть раз за жизнь, да напивается до вышибания пробки и наслаждается разгулом своего безумства. И то — лишь с пошлого какого–то бухла. Так как же может праздник полной банки ганджи быть омрачен отсутствием штакета? Я весь горел, я весь ревел негодованием. И уж подумывал над тем, чтобы скрутить косяк из глянцевой журнальной шкуры. Но — случилось озарение: мой бумажник! Ужель не положил туда я пачку пусть потертых, пусть обветшалых, но штакетин — в ту ночь, когда мы удолбались в смерть у тебя дома (с нами, кажись, была какая–то девица в тот вечер), а также вместе сложили свой шедевр бессмертной детской классики? Я опрометью ринулся к штанам — и вот мой бумажник. Ах! Ах да! На месте три бумажки, и там же рукопись поэмы — «Вот петух за клушкой мчится. Вот он топчет эту птицу. В грязь вдавил и кинул палку — до чего же птичку жалко!» А это еще что за листочек спорхнул на пол, точно умирающий мотылек? А это клочок салфетки для очков, измазанный губной помадой, и на нем записан телефон рабочий Драго! Вздохнул я, преисполнившись воспоминаниями. Дружище Драго, старина… я снова окунулся в наше беззаботное школярское житье. Хмм, уж верно, не повредит душе моей измученной общение с ним. И надо б черкнуть ему хоть пару строк. И вот я их черкаю (и хорошо б, кабы эта шариковая дрянь прекратила свой саботаж!), с намерением выдуть три косяка, скрученных мною. Три? — слышу я твой ропот. — Три косяка? На одного? И целых три?

Да, целых три, спокойно отвечаю я. Ибо на первый я заработал право в сей нелегкий день, второй — желаю, а в третьем, бог свидетель, я нуждаюсь! Первый — всего лишь плата за хорошее поведение и тяжкий труд. Второй — для удовольствия. А третий — как напоминание мне, чтоб никогда и никогда и никогда не вздумал вновь поддаться каким–либо иллюзиям касательно своей родни. Перефразируя изречение Филдса, «Как может кто–либо, любящий собак и маленьких детей, быть хоть сколько–нибудь приличным человеком?» А для начала, подорвав косяк под номером один, я, сколь сумею, вкратце изложу свою историю. Променяв юдоль разума на мир мышц, я обречен был понести урон и там, и там. Физически я был приговорен к проклятой каторге, по десять трудовых часов, по шесть свинцовых дней в неделю, и мое тело подверглось таким садистским экзерсисам, как: ходьба, бег, спотыкание, копошение, и падание, и вставание, и дальше — волочение ржавого железного троса, с которым соперничать в упрямстве может лишь гиппопотамское бревно, которое я должен тросом обмотать. И мои косточки хрустели и трещали, я ноги в кровь сбивал о твердокаменные корни, когда спасался от бревна, влекомого тросом. И я стоял, едва дыша и дух теряя, изранен терниями, съеден комарами, обожжен крапивой и палящим солнцем, света белого не видя и пользуясь короткой передышкой, пока тот трос тащил бревно за сотню метров, а потом, шипя и проклиная все, стремился в новый бой (что–то из Данте, не находишь?) Но дело не ограничивалось физическими страданиями — в этой земле, куда я приехал, чтобы дать рассудку роздых, возросли миллионно мои мысленные муки! (Пардон за скверную аллитерацию и прости мне небольшую паузу: я прикуриваю по новой свой косяк и едем дальше!)

Дорогой товарищ, смысл всей этой витиеватой преамбулы сводится к тому, что я попросту был слишком загружен, чтобы оторвать свою ленивую задницу, напрячь свой ленивый ум и отплатить любезностью в ответ на твое чудесное письмо, осиявшее эти доисторические земли. Кроме того, рискуя быть честным, я как никогда оказался подвержен пращам и стрелам яростного самокопания… куда больше, чем даже месяц назад. (Что сказал Роман по поводу наших апартаментов? В прошлом письме ты ни словом об этом не обмолвился.) А причины парадоксальны до смешного: видишь ли, по прошествии этих кошмарных недель в доме, который я пришел сравнять с землей, живя с этими троллями, которых я вознамерился истребить, я подхватил недуг, от которого считал себя абсолютно привитым; меня сразило Благодушие в тяжелой форме, осложненное Любовью и Злокачественным Состраданием. Ты смеешься? Ты хихикаешь в свою щегольскую бородку, дивясь, что я так низко уронил свою защиту, чтоб самому пасть жертвой подобного вируса? Что ж, если так, мне остается лишь указать на соседнюю дверь и молвить мстительно: «Ну ладно, друг мой ерник! Поживи недельки три под крышей одной с сей девой — и поглядим, как сохранится твой иммунитет!» Ибо, думаю, то именно она, эта девчонка, дикая лесная орхидея моего заклятого братца, остановила мою карающую десницу и до сей поры удерживала мой гнев на весу. Три недели вычеркнуты из моего замысла. Потому что, ты должен понять, именно в ней я видел уязвимую пяту моего ахиллоподобного братца, и она же была единственным в доме созданием, которому я не решался навредить. А поскольку и брат был необычайно любезен со мной, ситуация сложилась патовая. Я не мог возненавидеть его в достаточной мере, дабы пустить побег симпатии к этой девочке. Дилемма- проблема. До этой ночи.

И с этого места. Драго, ты уже должен разгадать сюжет, даже если б начал чтение где–то так с пятидесятой страницы. И даже если до тебя не дошли первые четыре главы, вот краткое изложение предыдущих серий: Скорбный Ян Матросов возвращается домой с намерением подвергнуть своего старшего кузена не вполне ясной, но ужасной каре. Но вопреки своему замечательному намерению, он постепенно размякает симпатией к своему демону: в начале данной серии мы застаем Яна пьяного в хлам и до беспамятства, после того, как он весь вечер сосал означенную симпатию. Дело плохо. Кажется, парень совсем скис. Но, как ты увидишь, нечаянное происшествие, почти что чудо, приводит нашего героя в чувство. И во славу этого чуда я сейчас воскурю второй косяк на алтаре Великого Ганжа. Мы как раз вернулись из небольшого набега на леса и решили подзакусить останками чудесного ужина. И на исходе ночи я таял, опошлялся все больше и как–то разговорился с братцем по пьяни — слово за слово: начали со школьных воспоминаний, дошли до моей учебы — «А что именно ты изучал?» — затем до окончания учебы — «И как ты собираешься зарабатывать этим на жизнь?» — говорили о том о сем и в конце концов добрели до беседы о музыке, Драго, о музыке! Сказать по правде, я не помню, как мы скатились на эту тему — алкоголь, утомление и трава подзатупили кромку моей памяти — но, кажется, мы дискутировали (дискутировали, прошу заметить: мы уже нашли точки соприкосновения для дискуссии — неблизкий путь за три недели, от молчаливого строительства планов лютой мести) — дискутировали о достоинствах жития на милом месте теперешнего бытия, на милом, но захолустном островке в сравнении с просвещенным, но гнилым городом. И я, отстаивая честь городишки, заметил, что хотя бы в одном остров уступает городку безнадежно: в возможности послушать качественную музыку. Здесь ее попросту не было! Мы начали спорить о таком неоднозначном направлении музыки, как джаз. Старый добрый американский джаз середины прошлого века. Вот… послушай:

«Не надо ля–ля! — сказал он в своей изысканной манере. — Ты что, сам цифирки рисуешь на шкале? То, что ты считаешь хорошей музыкой, по мне, возможно… ну, в смысле, не все метки, наверное, на наших линейках совпадают. Что ты имеешь ввиду под «качественной музыкой»?»

Я пребывал в филантропическом расположении духа и потому ради поддерживания диспута согласился сойтись с ним на честном ринге. Припомнив древние, безжалостно угарные ритм–н–блюзы Джо Тернера и Фэтса Домино, которыми Марк, бывало, насиловал ночи моего детства, я предложил говорить только о джазе. И надлежащим образом похмыкав, и помекав, и повиляв, мы пришли к тому, к чему неизбежно приходят поклонники джаза в своих спорах: извлекли на свет божий свои треки лучших исполнителей. Марк принялся обшаривать свой Walkman на предмет «раритетных» альбомов. Я искал «эдакое» в своем iPod'е. Но, опять же, мы с Марком весьма скоро поняли, что даже по признании джаза Хорошей Музыкой, меж нами пропасть в суждении о том, что есть Хороший Джаз.

(Они сидели долго, в разных углах комнаты, склонивши головы, локти на коленях… сосредоточенные, как шахматисты, и обменивались музыкальными ходами. Ян поставил сборник Брубека; Марк врубил Джо Уильямса, «Красные паруса на закате»; Ян ответил Фредом Катцем; Марк парировал Фэтсом Домино…)

«Вся эта твоя чихня, — сказал Марк. — звучит так, как будто музыканты присели поссать на корточки!»

«А твоя чихня, — сказал я. — звучит так, будто у музыкантов пляска святого Витта. Марш эпилептиков…»

(-Погоди–погоди, — сказал Марк, наставив палец на Яна. — Зачем, по–твоему, эти парни учатся лабать на своих дудках? Зачем учатся петь? А? Не просто же затем, чтоб показать, как они классно перебирают пальчиками. Или как круто и затейливо выводят всякие рифы, блюзовые квадраты, переборы всякого рода… стаккаты–легаты там. Да–ду–ди-да–да–да — ну и все такое дерьмо. Малой, вся эта мутотень, может, и не по–детски пропрет какого–нибудь белого пианиста, который сам закончил консерваторию и для него это навроде как кроссворд разгадывать, но парень, который сам учится дудеть, чтоб дудеть джаз — ему вообще пофиг, какую оценку ему влепил какой–нибудь томный профессор!

— Да вы только его послушайте! — хмыкнул Ян. — Братец Марк извлекает кролика из шляпы: надо же, он умеет рассуждать о чем–то еще, кроме своих темных идеи и «сукинсынского» профсоюза! Вопреки гнусным слухам, он прирожденный оратор!

Марк склонил голову и ухмыльнулся.

— Да иди ты! — он потер кончик носа костяшкой большого пальца. — Это я че–то как на трибуну взгромоздился, да уж, но ежели по существу, мне есть, что сказать. Так уж вышло, что если меня что по–настоящему и цепляет — кроме сукинсынского профсоюза, конечно — так это музыка. Было время, мы — я, да Драго, да Роман, да вся шайка–лейка… и Нико тоже, покуда совсем уж на всю голову спасение не обрел — мы часами тусовались в мотоциклетной лавке «Харви» и слушали записи с великих коллекций… и видел бы ты нас тогда! Нам казалось, будто Джо Тернер спустился прямо с небес, чтоб показать нам, почем фунт света. Нам казалось, что наконец–то кто–то играет нашу музыку — до того–то мы все вестерн слушали, а тут, значит, раскололись во вкусах. В смысле, разошлись по сторонам: были фанаты вестерна, были фанаты хип–хопа «старой школы»… и мы махались нешуточно по этой теме. Впрочем, мы готовы были драться за что угодно. А потому и эти самые боповые пластинки за нормальный повод канали. — Марк откинул голову на спинку кресла, ностальгично зажмурился и несколько минут изливался воспоминаниями о каких–то позабытых тенорах и барабанщиках, совершенно невосприимчивый к бескостному танцу Джимми Джюффри под иглой радиолы… — Но, может, ты и прав. — сказал он уложившись как раз к последним тактам Джюффри. — Может, я подотстал малость от моды. Но одно знаю: в старых блюзах, буги и бопах — в них было что–то реальное, мужское).