Чтение онлайн

Само собой, доминиканцы не пожелали уступить иезуитам, и, поскольку до праздника святого Доминика оставалось всего четыре дня, двадцать восемь доминиканцев на борту «Сан-Антонио» (членов различных орденов благоразумно рассадили по разным кораблям, чтобы уменьшить число склок) не жалели сил, чтобы затмить соперников. Они устроили такую же иллюминацию и фейерверк с пением псалмов, а затем пригласили всех иезуитов вместе с капитаном «Санта-Хертрудис» отобедать на борту «Сан-Антонио», где доминиканцы с торжеством выложили козырной туз — пьесу Лопе де Вега, поставленную силами пассажиров и молодых доминиканцев. По беззастенчиво пристрастному мнению Гейджа, этот coup de theatre обеспечил доминиканцам победу, потому что «пьеса была столь роскошно поставлена и искусно разыграна в узком пространстве нашего корабля, как на лучшей сцене при мадридском дворе».

Гейдж, кроме того, живо интересовался действиями испанских моряков и капитанов. Последние представляли собой компанию необыкновенно бестолковых навигаторов — для Индийского флота было обычным делом спускать паруса на ночь, ибо случалось, что штурман настолько серьезно ошибался при расчете местоположения, что корабль поворачивал в обратную сторону. Гейдж и некоторые другие пассажиры сочли веселой шуткой происшествие в середине августа, когда адмирал флота признался, что совершенно не представляет, где находится, и, несмотря на абсолютно спокойное плавание, понятия не имеет, далеко ли до ближайшей земли. На помощь ему собрали большой совет штурманов, но и они оказались не в силах рассеять туман невежества. Кто говорил триста миль, другие двести, кто сто, кто пятьдесят, кто больше, кто меньше, и все ошибались, кроме одного старого штурмана с самого малого из судов. Тот решительно утверждал, что «при том слабом ветре, под которым мы плыли, Гваделупа покажется на следующее утро». На следующее утро с рассветом действительно показалась Гваделупа, и адмирал с облегчением обнаружил, что они уже достигли окраины Золотых Антил.

После шести-семи недель плавания у Индийского флота было заведено на несколько дней ложиться в дрейф у одного из Подветренных островов, чтобы очистить и заново наполнить бочки для воды, получить свежую зелень и дать время желающим постирать одежду. Для таких остановок предпочитали остров Гваделупа, где имелся удобный выход на берег к ручью с хорошей водой. Испанские колонисты не селились на Гваделупе, а караибы, населявшие остров, настолько привыкли к ежегодному появлению кораблей, что с нетерпением дожидались, когда можно будет выменять на фрукты, бананы, овощи, черепах и куски сахарного тростника товары, произведенные белыми людьми, и, главное, вино. Впрочем, Гейдж отнесся к караибам с большим презрением. Он писал, что «одна чашка испанского пойла валила их вверх тормашками и заставляла, подобно свиньям, ползать по палубе нашего корабля» — образ, дополнявшийся «пластинками, висевшими у них в носах, подобно кольцам у свиней».

Удовлетворив основные запросы туземцев, чьи долбленые каноэ жадно толпились вокруг кораблей, испанцы стали сходить на берег. Большинство пассажиров никогда не бывали в Новом Свете, и они, естественно, дивились экзотике Золотых Антил. Любопытнее всех оказались новички-миссионеры. Им не терпелось обратить в истинную веру первых попавшихся язычников, а потому доверчивые и совершенно неопытные иезуиты, доминиканцы, францисканцы и мерсендарианцы рвались в бой за спасение душ. Поскольку молодые миссионеры не знали ни слова на языке караибов, они вряд ли могли надеяться на богатые плоды своих усилий за те два или три дня, которые флот простоял у Гваделупы, даже если бы индейцы, которые каждый год сталкивались с толпой проповедников, не уклонялись от проповедей. Впрочем, иезуитам посчастливилось наткнуться на мулата, говорящего по-испански. Это был бывший раб, который сбежал с испанского корабля несколько лет назад, решив, что образ жизни на Антилах ему больше по нраву. Он взял себе жену-караибку, завел семью и совершенно забыл прежнюю религию. И вот его окружили ретивые миссионеры, чрезвычайно озабоченные спасением его души и твердо решившие помочь ему обрести веру. Один отряд иезуитов теснил несчастного мулата и осыпал его упреками, в то время как другие стояли на страже, чтобы не дать соперникам отбить у них добычу. Томас Гейдж от нечего делать присоединился к собратьям по вере, и ему позволили участвовать в увещеваниях, но из описания этого эпизода ясно, что его симпатии были на стороне беглого раба. Однако иезуиты не успокоились, пока не добились от бедняги обещания вернуться на корабль, захватив с собой жену и детей. Выступая то хором, то поочередно, они выжали из мулата согласие, после чего с торжеством бросились к адмиралу, требуя у него лодку, чтобы доставить бедного грешника и его языческую родню на борт.

Подобный энтузиазм действовал заразительно, и несколько доминиканцев с «Сан-Антонио» так увлеклись первым успехом вербовки новообращенных, что заспорили, не остаться ли им на Гваделупе, дабы обратить в истинную веру все население острова. Они еще восхваляли кротость и видимую податливость караибов, когда на берегу вдруг поднялась суматоха. По-видимому, мулат нисколько не желал возвращаться к христианству и в прежнее рабское состояние, так что, едва иезуиты оставили его в покое, он собрал своих друзей-индейцев и вместе с ними устроил на берегу засаду. Когда проповедники вернулись за якобы обращенным грешником, их встретили ливнем стрел и прогнали обратно. Никто не ожидал нападения, в особенности те невезучие испанцы, которые никого не трогали и спокойно стирали одежду на берегу. Поднялся страшный шум. Люди побросали белье и бросились к шлюпкам. Одни падали, споткнувшись, другие так набивались в хрупкие суденышки, что топили их своим весом. Несколько человек тщетно попытались вплавь добраться до кораблей. Полдюжины были убиты на месте разъяренными караибами, и по меньшей мере тринадцать человек получили ранения, некоторые весьма серьезные, пока невидимых врагов не заставили отступить залпом тяжелых корабельных орудий. После этого случая адмирал запретил стирку на берегу, а последние бочонки наполняли водой под охраной целого отряда солдат. Так закончился первый опыт миссионерской деятельности Томаса Гейджа в Вест-Индии, и ему оставалось только радоваться, что караибские лучники целились главным образом в черные одеяния иезуитов.

Гейдж и его доминиканские братья, присмирев, терпеливо сносили насмешки спутников, безжалостно дразнивших монахов провалом гваделупской миссии. Томас Гейдж не слишком расстраивался по этому поводу, потому что у него на уме было не только спасение душ американских аборигенов: у Гейджа уже начал пробуждаться вкус к деликатесам Нового Света. Моряки «Сан-Антонио» купили у туземцев несколько связок бананов и повесили их дозревать. Эти плоды встретили полное одобрение Гейджа. «Их, — записывал он, — не срывают с дерева спелыми, но собирают зелеными и вешают на несколько дней, пока они доспеют, пожелтеют и станут мягкими и сладкими, точно мед». Бананами радостные открытия не ограничились. Гейдж оказался сластеной и ему пришелся по вкусу сахарный тростник, как и мясо гигантских черепах, «иногда до двух ярдов поперек», которые в изобилии водились в голубых водах знаменитого моря. По словам Гейджа, их вяленое мясо так же вкусно, как телятина.

Однако последний этап путешествия, от Гваделупы до Мексики, не обошелся без трагедии. Многие из раненых на Гваделупе скончались. Караибы стреляли отравленными стрелами, и тела несчастных, как и описывал Рэли в «Открытии», стали вздуваться и чернеть. На «Санта-Хертрудис» умер один иезуит, и один из братьев-доминиканцев с «Сан-Антонио» также погиб от действия яда. Тела обоих, привязав к ним тяжелые камни, спустили на веревках за борт под пение мессы. Затем под гром пушек веревки отпустили, и тела погрузились в Карибское море. Несколько дней спустя такую же церемонию проделали над изуродованными останками моряка, которого перекусила надвое большая акула, когда бедняга пытался в тихий день проплыть от корабля к кораблю.

Около семи часов утра 11 сентября Индийский флот, который уменьшился с уходом кораблей, направлявшихся к другим портам Карибского моря, наконец увидел берега Мексики. Они вышли прямо к назначенной цели — к мексиканскому порту Сан-Хуан-де-Уллоа. Такой точности они были обязаны скорее удаче, нежели искусству навигации, и адмирал столь удивился, увидев порт прямо перед собой, что вновь собрал на совет штурманов. Те, как обычно, посоветовали проявить осторожность и предупредили, что входить в Сан-Хуан-де-Уллоа в столь поздний час опасно. Посему флот выполнил удивительный маневр, спустив паруса в виду цели и отступив, чтобы не входить в гавань в сумерках. Наказанием за робость стала внезапная перемена ветра и поднявшийся ночью небольшой шторм, заставивший моряков лезть на реи, чтобы крепить паруса, а братьев — на коленях молить Деву Марию о спасении. К счастью, утром ветер развернулся и, как саркастически замечал Гейдж, под крики «Milagro, milagro, milagro!» [10] лоцманская шлюпка из Сан-Хуана заботливо проводила флот в гавань.

Во времена Гейджа вице-королевство Мексика уже сползало в застой, характерный для испанской колониальной империи среднего возраста. Дух нетерпеливой погони за удачей, привнесенный конкистадорами, давно канул в лету, и нынешнее население испанской Мексики было более склонно к спокойным занятиям: фермерству, торговле и добыче металлов. Здесь еще можно было нажить огромное состояние, и в самом деле, многие колонисты владели громадным, просто легендарным богатством. Вице-короля и старших офицеров для управления колониями по-прежнему присылали из Испании, однако реальная власть понемногу переходила в руки богатых креолов — тех потомков испанцев, которые родились и прожили жизнь в колонии. Богатство и постоянная связь с Мексикой давали креолам заведомое преимущество перед временными колониальными администраторами, а те, в свою очередь, смотрели на «колонистов» сверху вниз. В результате Мексика славилась постоянной враждой между креолами и приезжими испанцами. Эти раздоры часто просачивались и в религиозную жизнь. Мексика, подобно всем центральным провинциям, усеянная церквями и монастырями, отзывалась на свары между испанскими и креольскими священниками, что дополняло традиционное соперничество между орденами.

Мексиканское духовенство, как скоро обнаружил Гейдж, вело на удивление роскошную жизнь. Клирики располагали деньгами, хорошими домами и уважением паствы. В каждом поселении была своя церковь, а порой и аббатство. В монастырях жизнь была весьма комфортной — монахов обслуживала целая армия индейцев-слуг, обязанных трудиться на них бесплатно. Надо сказать, что священники платили за такое внимание тем, что контактировали с туземным населением куда теснее остальных представителей белой цивилизации. При всем том мексиканские священники были неплохо защищены от тягот жизни, а отношение к ним индейцев точнее всего назвать безразличным. Огромное большинство индейского населения вело простую жизнь, требовавшую и дававшую немногим больше, чем самое необходимое: хижину для жилья, соломенную циновку вместо постели, хлопчатую рубаху и бесконечно однообразную диету из маисовой муки и бобов. Кое-где попадались богатые индейцы, но таких было мало; метисы составляли единственную связь между разделенными непроходимой пропастью коренными мексиканцами, сосредоточенными в маленьких поселках и в сельской местности, и белыми завоевателями, проживавшими в городах или больших поместьях.

Томас Гейдж придавал большое значение разрыву между испанцами и индейцами, и в этом отношении его описание общественных условий Центральной Америки перекликается с отзывами Рэли об индейцах с Ориноко. Оба автора некоторым образом создают впечатление, что стоит Англии послать в испанские колонии Америки армию, как вспыхнет всеобщее восстание. Местное население, утверждали они, прогонит ненавистных испанцев и с распростертыми объятиями примет англичан как освободителей. Рэли рассчитывал на партизанскую войну туземцев Гвианы, Гейдж находил своих партизан в хижинах и на рыночных площадях Мексики и Гватемалы. По мнению «англо-американца», обнаглевшие и размякшие испанцы погрязли в пучине порока, между тем как угнетенные подданные — индейцы, расплачиваясь за их роскошь потом и трудами, безмолвно вынашивают планы мести. Испанская Америка представлялась большим и сочным плодом, готовым упасть прямо в руки англичанам. Сама Мексика рисовалась Вавилоном, нуждающимся в очищении: страной, где священники содержат любовниц, а знать выставляет напоказ наложниц-полукровок, украшенных пышными драгоценностями. Подобные рассказы, пусть в них и чувствовалось преувеличение, давали новую жизнь блестящему образу Золотых Антил, и читатели написанного Гейджем впоследствии отчета о своем американском путешествии либо с пуританским пылом жаждали реформировать католическую Америку, либо с не меньшим жаром мечтали наложить руки на богатую страну, столь любовно и заманчиво расписанную автором. На самом деле из комментариев Гейджа по поводу обычаев Нового Света становится очевидным, что он завидовал тем мирским радостям, которые так беспощадно клеймил. Он выдал себя тем, что приукрашивал Мексику, представляя ее страной лотоса, слишком уж явственно причмокивая губами и слишком пристально присматриваясь к хорошеньким женщинам. Кроме того, он не постеснялся наравне с другими собирать свою долю сокровищ Нового Света. Выставляя к позорному столбу алчных креолов, он сам принялся копить денежки, едва получил собственный приход. Обвиняя других священников в недобросовестности, он сам подделывал финансовые отчеты, чтобы положить в карман излишки. И в довершение всего, он с невозмутимой наглостью насмехался над неудачами миссионерской деятельности испанцев, в то время как сам удирал, пожав хвост, в двух единственных случаях, когда ему довелось столкнуться с враждебными индейцами.