Чтение онлайн

– Как знаешь, – не стал настаивать Сергей.

К удивлению всего детского дома Дмитрия Холодова, после того, как он сильно избил другого воспитанника, через день отпустили. Для всех было безответной загадкой: почему следователь не арестовала его, а мерой пресечения избрала подписку о невыезде.

Холодов на допросах молчал, как рыба. Соглашался, что избил, за что и почему не объяснял.

Следователь Тихонова была женщиной уже уважаемого возраста, всю жизнь отдала общению с преступниками. Воров, жуликов и бандитов видала-поперевидала. Рассудительность и позиция подследственного поразили её. Иногда ей казалось, что перед ней сидит не пятнадцатилетний юнец, а уже мужчина. На отвлечённые темы он давал чёткие и вразумительные ответы. Он был открыт и даже эрудирован. Однако, как только доходило до причины конфликта, тут же Холодов закрывался. На допросе он выглядел не как все преступники, дёрганые и виляющие. Он был спокоен. Молодой парень в свои пятнадцать лет спокойно идёт на вторую судимость. Впереди тюрьма, колония-малолетка… взрослые зэки ужасаются от творящегося там, от установленных порядков. А этот, как железный – сидит и ждёт приговора, даже не пытаясь хоть как-то смягчить своё положение. На то есть причина – всё больше убеждалась следователь. В деле Холодова было одно единственное светлое пятно – характеристика от его тренера из секции бокса. В остальном, по бумагам, перед ней представал хулиган, отпетый бандит и страшный злодей. На самом же деле перед собой она видела симпатичного юношу, высокого, широкоплечего, аккуратного, с голубыми глазами и открытой улыбкой. Выглядел он чуть старше своих лет. И непонятным образом что-то толкнуло её разобраться в деле поглубже. Если она ошибается, то пусть всё останется как есть, а если нет, если чутьё неспроста свербит внутри, то здесь нужно хоть как-то помочь парню. Настолько, насколько может позволить закон.

При допросе потерпевшего Сметанина она отмечала разительную разницу. Это был скользкий и изворотливый подросток. Этот тоже что-то скрывал и оттого сбрасывал всю вину на Холодова. Сбрасывал открыто, цинично, с явной целью оградить себя от чего-то. Тихонова решила покопаться в нём. Он трус и, если прижать его посильнее то, пожалуй, можно что-то от него и добиться. Трудность заключалась в том, что подростков нельзя допрашивать без родителей или его опекунов, в данном случае без представителя детского дома. Раз здесь что-то скрывается от следствия, то вполне резонно думать, что это скрывается и от воспитателей детского дома. При них он, естественно, ничего не скажет. Так ничего и не придумав, она всё-таки решила вызвать Сметанина ещё раз на второй день после случившихся событий, понадеявшись на авось, объяснив необходимостью уточнения некоторых формальностей. Его привела девчушка лет двадцати двух, по-видимому, практикантка. Тихонова затягивала допрос, делала пометки на никому не нужном листочке. Помог жаркий день и невыносимая духота. Перед приходом Сметанина следователь намерено убрала со стола вентилятор. Уже через двадцать минут у девочки на лбу собрались крупные капли пота. Она нет-нет, да помахивала перед лицом журнальчиком, кстати оказавшимся в руках.

– Если жарко, то сходите, проветритесь, – предложила ей Тихонова.

– А можно? – оживилась девочка.

– Почему бы и нет, – спокойно ответила ей следователь, не отрывая взгляда от бумаги, на которой что-то писала, – мне нужно ещё минут тридцать.

«Тридцать минут» выглядело убедительней.

– Ну, хорошо, – она посмотрела на Сметанина.

– Сметанин пусть пока побудет здесь. У меня могут возникнуть небольшие уточнения, чисто формальные… дело нужно сдавать, а без них – никак, – она ласково посмотрела на Сметанина. – Он же мужчина, он потерпит. Правда ведь, Сметанин?

Сметанин пожал плечами.

– Потерплю, – пробурчал он.

Через секунду практикантка была уже за дверью.

Тихонова в упор смотрела на Сметанина:

– Я всё знаю, – произнесла она.

В один момент Сметанин осунулся и влип в стул. Казалось, он размазался по нему.

– Без протокола я беседовала с Холодовым, – она на мгновение замолчала, брала нахрапом. Сметанин сидел бледный, как молоко, и она рискнула дальше: – И ещё кое с кем. Никто не стал говорить под протокол, поэтому мне нужно знать только для себя: так ли всё это произошло. Не скрою, от этого будет зависеть длительность заключения Холодова. И, если будешь молчать, то завтра эти протоколы будут лежать у меня на столе, чего бы мне это ни стоило. Поверь мне, уж колонию тебе я обеспечу точно.

Тихонова была твёрдо уверена, что в этом деле замешен ещё кто-то. Холодов явно выгораживал кого-то. Не будет же он выгораживать этого самого Сметанина! Она понимала, что действует не по закону и, если эти её методы работы дойдут до руководства, то у неё будут серьёзные неприятности. Её риск был велик, и он, слава Богу, оправдался. Глаза Сметанина наполнились слезами, цвет лица плавно перешёл в красный.

– Тётенька, не садите меня, пожалуйста! – заныл Сметанин.

– Говори, – строго приказала Тихонова, – если ты не хочешь, чтобы вернулась твоя сопровождающая, и о произошедшем узнал весь детский дом.

Сметанин энергично закивал головой. Он вытер сопли рукавом и всё рассказал.

…Теперь Тихоновой стала ясна причина молчания Холодова. После ухода Сметанина она позвонила прокурору, они долго что-то обсуждали и, в конце концов, решили закончить дело и передать его в суд. Ещё немного посидев в задумчивости, глубоко о чём-то размышляя, она оформила подписку о невыезде. Холодов теперь не являлся для неё преступником, – в ней говорил не следователь, в ней говорила женщина, которая поняла его, однако при всём этом она обязана отдать его под суд. Впрочем, прежде она решила дать ему возможность ещё немного побыть на воле.

Директор детского дома, за глаза – Надежда, сухая, высокая женщина в брючном велюровом костюме, в больших костяных очках, с глубоким и проницательным острым взглядом, стреляющим сквозь линзы. Она без колебания разрешила Алексею присутствовать на педсовете. Даже спросила причину прихода. Спокойно отреагировала на неё и предложила подождать конца педсовета где-нибудь здесь же, в директорском кабинете, в сторонке, указав на выбор свободного места. Алексей отметил, что в профессиональной этике ей не отказать. Она не заставила его ждать в коридоре, как нашкодившего ученика. И это вселило маленькую надежду. Вдоль огромных окон кабинета выстроился ряд казённых стульев, добротных, образца примерно тридцатилетней давности. Тогда умели делать добротные вещи. Алексей уселся подальше, в уголочке у окна, на одном из этих стульев. Педсовет немного задержали. Кого-то ждали. Когда, наконец, этот некто появился, то тут же начали. Длился педсовет нудно, долго, часа полтора: обсуждение внутреннего распорядка, досуга, расписание и посещаемость, нарушения, чистота помещений, питание и ещё что-то, Алексею навскидку сразу даже и не вспомнить – что. И всю эту тягомотину ему пришлось выслушать. Поначалу он вслушивался. Когда ему всё это надоело, он повернулся к окошку и принялся рассматривать территорию детского дома. В конце концов, то, что происходило сейчас в кабинете директора, его никоим образом не касалось. На окнах висели тяжёлые занавески, подвязанные по краям, между которыми прекрасно виделось всё, что творится под окнами, да и вообще весь кабинет отличался холодной практичностью. Ухоженный двор детдома отмечал рачительного и аккуратного хозяина. Что тоже делало Надежде чести. Стоял теннисный корт, плутали аллейки вдоль подстриженных кустиков, небольшая, крытая летняя концертная площадка. Жилой корпус напротив недавно отбелен. Опрятность детей также бросалась в глаза. В какой-то момент он услышал голос Надежды.

– К нам на педсовет сегодня, – объявляла она, – пришёл тренер спортивной секции по боксу, где занимаются некоторые наши воспитанники… Алексей Владимирович Нестеренко. Прошу вас, – попросила она.

«Всё так просто», – думалось Алексею. Он поднялся со стула, подошёл поближе к сидящим за столом педагогам. Взгляд его пересёкся с взглядом Сергея. Он смотрел на Алексея спокойно и безразлично. И ещё было десятка два пар, таких же безразличных. Под ложечкой защемило. «На ринге проще, – подумалось ему, – там, у обоих есть цель».

– Здравствуйте, – от растерянности не знал с чего начать Алексей. Идя сюда, он не единожды собирал аргументы в единую цепь, которая в нужный момент рассыпалась и раскатилась звеньями по каким-то тёмным закоулкам. Хорошо хоть «здравствуйте» получилось уверенным. – Меня беспокоит судьба Дмитрия Холодова, – решил он не вилять вокруг да около, не подбирать красивые слова, а начать с самой сути, – на мой взгляд, в данный момент происходит чудовищная несправедливость.

Надежда поверх больших костяных очков смотрела на Алексея. Ничего для себя доброго в этом взгляде он не видел.

– Это порядочный, умный и эрудированный парень, – продолжал Алексей. – Я тренирую его уже три года, это не маленький срок, чтобы разобраться в ребёнке.

Надежда выдерживала паузу.

– За все эти три года с его стороны не было нарушений, ведь характер человека не зависит от места его нахождения, – говорил Алексей. – Кроме того, был ряд поступков справедливых и правильных в нравственном и моральном планах. Это я вам говорю совершенно авторитетно, как педагог и как психолог.

Опять хочется отдать должное Надежде – она не мешала, не перебивала, не сбивала с мысли. Она без сомнения давала выступающему договорить до конца.

В тот же момент Алексей отметил для себя, что говорит каким-то официальным языком, противным ему же самому, совершенно банальные вещи.

– Я не хочу из Холодова сделать героя, он скорее жертва, как и все дети вашего детского дома. Это необычные дети. Они жертвы с самого своего рождения. Ими руководят обстоятельства. Да что вам об этом говорить, вы и сами прекрасно всё это знаете. Невероятная случайность, что Холодов менее чем за два года получил две судимости. В первой есть и моё косвенное и невольное участие. За что я несу ответственность, и именно поэтому я сейчас и говорю с вами.