Чтение онлайн

– Понравилась, – Васька сунул руку в карман безразмерных шорт. Где он их покупает, так и оставалось для Стаса загадкой. Главное, что все шорты его были клетчатыми, широкими и на белой подкладке, которая норовила выглянуть из штанины. – Вот, смотри.

Он достал тонкую цепочку, на которой висела подвеска-ласточка.

– Это принадлежало Анне, – Васька положил подвеску на ладонь и нежно провел по ласточкиным крыльям мизинцем. – От мамы досталось… А той – от ее матери… Она старинная и очень дорогая. Работы Картье…

Подвеска не выглядела ни старинной, ни дорогой и уж тем паче не тянула на работу самого Картье…

– Я тоже поначалу думал, что она… не врет, ошибается… Ну, семейная легенда. – Васька гладил ласточкины крылья, под его пальцами казавшиеся неимоверно хрупкими, кружевными почти. – Но как-то отнес одному ювелиру. Это не серебро… платина… Картье первым стал оправлять камни в платину. Желтые алмазы… Мелкие, но все же алмазы… а глаз – это сапфир… Цепочка, правда, уже новодел, а вот подвеска – дело другое. Мне за нее хорошие деньги предлагали.

Но смысла нет спрашивать, почему Васька не продал.

– Как она?..

– У меня оказалась? Обыкновенно. Видишь, – Васька показал цепочку, – порвалась. Накануне… Аня расстроилась прям до слез. Это вроде как талисман… хранил, оберегал и все такое… Я еще посмеялся, пообещал, что и безо всяких талисманов ее сохраню. Дурак.

Стас кивнул, соглашаясь: и вправду дурак. А ласточку эту он видел. Сразу не вспомнил, а потом…

…Никушина квартира. Ее родители не желали, чтобы единственная дочь в общежитии обреталась, поскольку там – нищета, хаос и дурное влияние. Квартиру сняли двухкомнатную и недавно отремонтированную. Тогда она казалась залогом свободы.

Маргоша завидовала.

И зависть эта, явная, пусть и прикрытая маской дружбы, только радовала Нику, заставляя вновь и вновь приглашать Марго… И та не отказывалась.

Но не в этом дело, а в том, что к середине первого курса компания их, что называется, состоялась. И держалась до третьего курса… На третьем это и случилось. В тот вечер праздновали… что? Не сессию, точно. Удачно прошедший коллоквиум? Двадцать третье февраля? Или Восьмое марта? Особой разницы нет, что праздновать, главное – повод, а повод Артемка всегда умел находить. Он и явился с двумя бутылками портвейна и киевским тортом.

– Откуда роскошь для народа? – поинтересовалась Маргоша, снимая с торта кремовую завитушку.

– Пальцы не суй, – Ника нахмурилась. – Хватит вести себя, как пещерный человек. Учись манерам.

Ника ела торт десертной вилкой, которую держала с хорошо натренированным изяществом.

Аня – ложечкой. И ложечку облизывала. Мужская часть компании, за исключением Пашки, торт проигнорировала, отдав должное портвейну. Сидели. Говорили… о чем? Уже не вспомнить, столько лет прошло…

– Покажи! – требует Никуша и, перегибаясь через стол, тянет руку к Ане. – Ну дай глянуть, что тебе, жалко?

Анне не жалко.

Отказывать неудобно, и она долго возится с замочком, а Ника ерзает, она не привыкла ждать, привыкла, чтобы желания ее исполнялись тотчас. И когда на ладонь ложится белая ласточка с синими глазами, Ника взвизгивает.

Маргоша тоже.

Они обе склоняются над птицей-подвеской, а Анна оборачивается, ищет взглядом Ваську…

– Продай, – Ника не просит, она требует.

– Нет.

– Сто баксов, – для Ники не существует слова «нет», а деньги неплохие, очень даже хорошие деньги, но Анна качает головой и тверже говорит:

– Нет.

– Двести.

– Ника, я не… – она пытается забрать украшение, но Ника сжимает ласточку в кулаке, и только цепочка висит не то усами, не то хвостами.

– Триста. Последнее слово. Больше тебе все равно никто не даст…

– Нет, это… Это от мамы осталось. А ей – от бабушки. Оно старинное…

– Пятьсот, – за старинное Ника готова накинуть, и на кухне воцаряется тишина. Артемка свистит и присоединяется к Нике.

– Продай, Анют. Пять соток – это…

– Верни, – Анна встает и обходит стол.

– Верну, – Ника смотрит на нее снизу вверх, но с чувством собственного превосходства. – Поношу недельку и верну…

– Сейчас.

– Анют, тебе что, жалко? – на сторону Ники встает и Пашка. Он облизывает вымазанные кремом пальцы и громко срыгивает. – Поносит и вернет…

Все понимают, что не вернет. Не захотела Анна продать, так даром отдаст. Ника возьмет на время, а потом забудет отдать… или потеряет вдруг… или мало что еще случится?

Анна осознает неизбежность потери ласточки.

Расплачется? Кажется, в глазах уже слезы, и Маргоша подается вперед, чтобы увидеть. Она жаждет чужих эмоций, тогда Стас не понимал, что эта жадность проистекает единственно от недостатка собственных.

Он Анне сочувствует.

Но вмешиваться в женские дрязги? Из-за ласточки, которая вовсе не выглядит старинной и дорогой…

– Верни, – Васька, отказавшийся от торта и портвейна, откладывает книгу в сторону. Он встает, каким-то плавным, текучим движением оказывается вдруг за Никиной спиной. Васькина тяжелая рука ложится на острое плечико. – Верни, Никуша. Нельзя брать чужое.

Она пугается.

Васька ничего не делает, просто стоит, просто за спиной, просто смотрит на Анну поверх голов остальных, которые замолчали, но Ника все равно пугается. Вот только слишком она гордая, чтобы признаться в этакой своей слабости. И цепочка с ласточкой летит на стол, падает в остатки торта.

– Забирай… истеричка!

Руку Васькину Ника стряхивает.

И убегает.

– Ну и зачем ты влез? – спросил Артемка, глядя, как Анна стирает с цепочки крем и сахар. – Подумаешь… цацку не поделили. Небось не сожрала бы ее Ника.

Васька плечами пожал. И платок свой Анне протянул. А она, зарозовевшись, тихо сказала:

– Спасибо.

Замок застегнулся сразу, а ласточка исчезла под серой Аниной блузкой.

– Не за что, – Васька подал руку. – Пошли, погуляем… Там вишня расцвела. Красиво.

Они ушли, а Стас остался.

– Вишня расцвела, – хмыкнула Маргоша, подбирая крошку со стола. – Романтик… Что он в ней нашел?

Ей не ответили. Толик медитировал над учебником, Пашка вздыхал, верно, сожалея, что торт оказался не столь велик… Машка, до того тихо сидевшая в уголке, вздохнула: