Чтение онлайн

Ножницы замерли.

Сьюзен с недоверием смотрит на свою руку. Рука дрожит, ножницы подергиваются. Сьюзен отбрасывает их.

«Убирайся прочь, — говорит она. — Убирайся отсюда, ублюдок».

В кошмарных снах нет ни постепенных переходов, ни логики, ни последовательности, они суть хаос, и этот хаос порождает страх. Нагая женщина роняет ножницы, маленькая девочка бросается к матери в объятия, и вот уже обе исчезли, и подсознание Мэтью извлекло из глубин памяти другую женщину — стройную, даже худую, в платье цвета спелых пшеничных зерен, в широкополой соломенной шляпе, на ней чулки в тон платью и светло-коричневые туфли на высоких каблуках. Глаза спрятаны за темными солнечными очками.

Смещение времени.

Событие двухлетней давности придвинулось к тому, что происходило две недели назад.

Двадцать третье мая, anno domini, [28] пятница почти накануне Дня поминовения. [29] В сон Мэтью вошла Карла Неттингтон, которая явилась в юридическую контору Саммервилла и Хоупа якобы для того, чтобы обсудить вопрос о составлении завещания.

Через десять минут она сообщила Мэтью истинную причину своего визита: она подозревает, что у ее сорокапятилетнего мужа завелась интрижка. Ей не хотелось обращаться непосредственно к частному детективу, в этом есть нечто… неопрятное. Вот почему она здесь и просит Мэтью найти для нее кого-то, кто убедит ее (она произнесла именно эти слова, сны не лгут) либо в том, что постоянные отлучки мужа в самом деле связаны (опять ее точные слова) с перегруженностью работой, либо в том, что у него есть другая женщина.

«Если этот ублюдок меня обманывает, — заявила она, — я потребую развод».

Ублюдок — ее муж, Дэниел Неттингтон.

…Убирайся отсюда, ублюдок…

Откуда-то издалека, из-за пределов отключенного сном от реальности сознания Мэтью, так сказать, извне сновидения, из действительной жизни, доносится шум автомобиля. Мэтью знает, что это настоящий шум, — ведь он полуспит, полубодрствует, он даже слышит, как роются в его мусорном бачке опоссумы, слышит далекий свисток поезда (Бог знает, куда и зачем Калуза отправляет по ночам поезда!), и он совершенно уверен, бодрствующая часть рассудка убеждает его в том, что это автомобиль Отто Самалсона. Более того, именно рассудок подсказывает, что во сне он увидит то, чему не был свидетелем наяву. Машина принадлежит Отто, и скоро, очень скоро Мэтью своими глазами узрит трагедию его смерти, о конкретных обстоятельствах которой ничего не знает точно. Такова особая магия ночного кошмара.

Он говорит с Отто по телефону. Спрашивает, согласен ли тот вести слежку. Отто отвечает, что в данный момент он занят другим делом, но если время терпит и Мэтью не возражает, он примется за работу скорее всего во вторник.

«Хочу тебе сказать, что я, как всякий нормальный человек, никогда не начинаю новую работу в понедельник», — добавляет Отто.

Шум машины все ближе, он разгоняет сон, ведет за собой в действительность. Мэтью знает, что по дороге едет тускло-синий «бьюик-сенчури». Как жаль, что сейчас он только слышит его, но не видит. И вместе с тем он не хочет видеть: если машина ворвется в его сон, она принесет с собой ужас гибели близкого друга на глазах у Мэтью. Если бы Отто остался жив, если бы он был живой, если бы проделал весь путь до Тампы, минуя Калузу, минуя ночной кошмар…

Пятница.

Разве уже пятница?

В пятницу шестого июня примерно в четыре часа дня Отто Самалсон сидел у Мэтью в офисе и курил сигарету. Почти невозможно было поверить, что этот человек — частный детектив. Ничуть не похож на Сэма Спейда или Филипа Марлоу. [30] Его скорее можно принять за портного или торговца обувью. Невысокий, хрупкого сложения, голова почти совсем лысая, небольшой пушистый венчик волос сохранился за ушами и на просвет сияет, словно нимб святого. Часто мигающие голубые глазки, на губах неизменная улыбка, этакий Эли Уоллах сыска, невероятно приветливый и любезный, вы спокойно можете доверить ему отвезти вашу младшую сестру в Неаполь. Мэтью иногда приходило в голову, что Отто с его умением подойти к человеку мог бы уговорить преданную мать сказать ему, где прячется ее сын-убийца. Шум машины. Ближе. Громче.

Мэтью продолжал то ли спать, то ли бодрствовать. Визгливые опоссумы все еще ссорятся из-за добытых в мусорном ведре изысканных лакомств.

«Парень трахает вдовушку, которая живет в Харбор-Эйкрс, — рассказывает Отто. — С тех пор как я за ним слежу, он не пропустил ни одной ночки. В прошлый вторник я его застукал в девятый раз. Чудные картинки, Мэтью, он туда является засветло, а я его щелкаю при помощи длинного объектива. И записал кое-что на магнитофон, хочу, чтобы ты послушал эту пленку. Дамочка, видать, считает, что Калуза и теперь такая же, как двадцать или тридцать лет назад. Уходит и оставляет все двери незапертыми. Я побывал в доме уже два раза. Поставил магнитофон прямо под кроватью и получил такое, знаешь ли, горячее блюдо, просто ахнешь, как услышишь. Сегодня не мог принести тебе пленку, у меня пока нет копии, только оригинал, я его держу в сейфе. Вот изготовим копию, тогда и проиграю тебе всю эту красоту. Мэтью, они оба выражаются… в общем, грязно, иначе не назовешь, а ведь она почтенная вдова, на вид такая порядочная, симпатичная…»

«Бьюик» внезапно врывается в сон.

Офис исчез.

Перед Мэтью лишь сорок первая дорога и тускло-синий «бьюик» на ней.

Отто за рулем. Улыбается.

«Поверни назад, вернись», — пытается внушить ему Мэтью.

«Заснять, как они трахаются, пожалуй, невозможно. — Отто снова у них в офисе и продолжает рассказ. — Они опускают шторы. Может, тебе хватит того, что записано на пленке, ну там имена и все прочее, о чем они болтают в постели, а болтают они о том, что делают. Я, понимаешь, принес бы пленку сегодня, но побоялся, не хочу рисковать, потому что не уверен, попаду ли я так же легко в дом еще раз, если с пленкой что-нибудь случится. Мне кажется, он меня засек, Мэтью, значит, они теперь будут осторожнее…»

…Отто все еще улыбается.

Он держит руль обеими руками. Гремит выстрел — совсем близко. Отто не понимает, что произошло. Понимает только Мэтью. Он снова слышит радио — новости, которые передавали всего несколько часов назад, когда он и Сьюзен занимались любовью. Убирайся отсюда, ублюдок! Эти слова доносятся из приемника, но звучат тихо, на короткой волне. Улыбающееся лицо Отто. «Сегодня вечером в Калузе…»

«Поверни назад!»

«Я почему думаю, что он меня вычислил, — говорит Отто. — Все дело в записи на пленке, мне кажется, он меня упоминает. Я, конечно, не уверен, что это абсолютно точно про меня, но может, и про меня, что это я за ним слежу. В последний вечер, когда он вышел из дома часов в одиннадцать, он вдруг остановился на улице как вкопанный. Стойку сделал, будто собака на дичь. Уставился на машину. Ну, я тут подумал, что мои дни сочтены. Я одного хочу: чтобы ты сам прослушал пленку и решил, что с ней делать. Если хочешь знать мое мнение, оно такое: на время он ляжет на дно, через несколько недель всплывет, захочет полностью убедиться, что за ним не следят. Я думаю, в понедельник я мог бы…»

«…Убит водитель. Неуправляемая машина сошла с магистрали…»

«Поверни назад!» — громко выкрикнул Мэтью.

…Сел на постели, окончательно пробудившись.

Весь в холодном поту.

Было утро.

В ушах еще звучал голос Отто.

«Ну, тут я подумал, что мои дни сочтены».

Мухи жужжали над датским сыром на столе Фрэнка Саммервилла. Фрэнк пил кофе из размякшего картонного стакана и серьезно, даже строго смотрел поверх него на Мэтью.

— Я не хочу, чтобы ты впутывался в это дело.

— Отто был моим другом.

— Отто был обыкновенным частным сыщиком и время от времени делал кое-что для нас.

— Нет, Фрэнк, он был другом. Я любил его.

— Мне он тоже нравился, — возразил Фрэнк. — Но он мертв, Мэтью. Ему прострелили голову, Мэтью. Дважды, Мэтью. Его смерть не имеет к нам никакого отношения, и я хочу, чтобы ты держался подальше от управления охраны общественного порядка и детектива Мориса, слышишь, Мэтью?

— Морис вообще на отдыхе, — отвечал Мэтью.

— Хорошо, — только и сказал на это Фрэнк.

Он был на полдюйма ниже ростом и весил на десять фунтов меньше, чем Мэтью. У обоих черные волосы и карие глаза, но у Фрэнка лицо круглое, и он сам называл его «свинячьей мордой».

Физиономический реестр Фрэнка отмечал только два типа лиц: свинячий и лисий. Что касается имен собственных, то их он делил тоже на две категории: такие, как Элеанор Ригби, и такие, как Fr`ere Jagues. [31] Скажем, Бенни Гудмен — имя категории Frere Jagues, а Роберт Де Ниро — категории Элеанор Ригби. Далее, Фрэнк был убеждён, что люди на всем белом свете тоже разделены на две группы: одни чечеточники, другие обжималы. Себя он причислял к чечеточникам, потому что весьма ловко и проворно ускользал от сомнительных, или, как он выражался, липких ситуаций. Мэтью он считал обжималой, так как тот вечно влипал именно в такие ситуации, к тому же не имеющие прямого отношения к его деловым интересам.