Чтение онлайн

Многие критики не особенно разборчивы в похвалах, но уж когда ругают совсем в выражениях могут не стесняться.

Уже знакомому нам критику С. Плеханову не понравился роман Н. Соколовой «Осторожно, волшебное!» — и тут же разносится вдребезги творческая лаборатория писателя, «поражающая своей глухотой», критику слышится «скорее глумливая пародия, чем истинное чувство», «корябает душу» «отсутствием боли, гражданского чувства». Сказано сильно, но где же доказательства? Их нет, если не считать «окарябанной души» критика С. Плеханова, которую, понятно, на экспертизу не возьмешь. Причем, я охотно допускаю, что роман Н. Соколовой не лишен недостатков. Однако, поражает мелочность придирок критика, не соответствующих грозным выводам. Стоило автору романа заикнуться: «Что писать — это ведь не выбирают», как критик тут же бросается в атаку: «Может быть, не стоило афишировать обстоятельства рождения замысла? Читатель испытывает гораздо больше доверия к книгам, которые написаны по сознательному выбору» («Лит. Россия», 1986, № 38). Бедные наши классики, которые — случалось! брались за перо и не «по сознательному выбору»… Бедный Александр Сергеевич Пушкин, который, работая над «Онегиным», «даль свободного романа» поначалу «еще неясно различал»… То-то бы им досталось от С. Плеханова за легкомыслие!

Давно замечено: если писатель почему-то критику не нравится, то произведения под пером автора статьи могут претерпеть удивительные изменения, фантастическая сказка будет названа «примитивным боевиком», герой ее, Иванушка, отважно сражающийся против нечисти, — будет объявлен «суперменом», а само сражение — «космическим мордобоем». Это из статьи Л. Михайловой «Много-много непокою» («Лит. газета», 1987. 21 января), из той ее части, что касается «Экспедиции в преисподнюю» С. Ярославцева. «Зло…», считает критик, в повести «слишком неправдоподобно и омерзительно», что-де вредно влияет на нравственность читающих детей. А в фантастике, надо думать, и враги благородных героев должны быть почище, поприличнее, под стать самим героям. К счастью, сказители на Руси жили задолго до этих ценных советов, иначе на Калиновом мосту Ивану-крестьянскому сыну из фольклорной сказки пришлось бы встретиться не с ужасным многоголовым Змеем-Горынычем, а с каким-нибудь милым и симпатичным зверьков, вроде Чебурашки… Представляете? (Впрочем, и Чебурашка уже кем-то заклеймен как космополит).

Вот еще пример, когда критик писателя не любит — статья А. Шабанова «В грядущих „сумерках морали“» («Молодая гвардия», 1985, № 2), которую автор опубликовал только через пять лет после выхода повести. Безбожно перевирая имена героев, термины, путая реалии и цитата (хочется надеяться, что ненамеренно), автор статьи раскладывает по полочкам всех героев на предмет выяснения их человеческих недостатков. Выясняется — все не без греха, хоть вот такусенького. «Где же здесь светлое будущее?» — по-прокурорски возвышая голос, спрашивает критик. Один из героев, понимаете, не разговаривает спокойно, а «вопит и взвизгивает», другой вообще палит из «герцога» 26 калибра (который критик называет почему-то «двадцатишестизарядным „герцогом“» — наверное, чтобы было пострашнее?), третий «какой-то диковатый — червяков ему, видите ли, жалко стало…» Четвертой — «слишком аморфен»… Словно нарочно упущена острейшая нравственная проблематика повести, художественно убедительно выписанная ситуация выбора, ответственность за судьбу человечества, которая ложится на плечи героев не одномерных марионеток, а личностей со своими «за» и «против». Всего этого А. Шабанов не видит или не хочет видеть. А вот что один персонал обзывает другого «старым ослом» и «маразматиком» — это кажется автору статьи необычайно важным.

Если А. Шабанов для доказательства своих идей использует хоть видимость аргументов, то иные критики не снисходят и до этого. Небезызвестный В. Бондаренко, скажем, в статье «Игра на занижение» (первая публикация — «Наш современник», 1985, № 12) из той же повести «Жук в муравейнике» выхватывает только одну подробность: в будущем у одного любителя старины «сверхсовременный аппарат передвижения сконструирован в виде деревянного нужника». Забавная деталь, иронический камешек в огород некоторых неразборчивых нынешних любителей и «ценителей» древностей, не больше?.. Ну нет — видение деревянного нужника рождает у критика страшную догадку: Стругацкие наверняка считают, что «в будущем нас ожидает то, что было в прошлом, — безверие, цинизм, опустошенность».

Отсюда логичный вывод: «Бывшие „прогрессисты“ пропагандируют пошлость, зарабатывая дешевую славу и популярность»…

Каково сказано!..

Подобных примеров — в избытке и в других статьях этих и иных критиков. Но остановимся. В самом начале мы сравнивали несовпадения между произведением и его «толкованием» с диалогом глухих. Почему же от этой чужой глухоты должен страдать читатель?

Американский фантаст Норман Спинрад всегда любил запускать маленьких ежиков в штаны здравому смыслу и установленным правилам поведения, чтобы потом, задорно поблескивая очечками, наблюдать за конвульсивными телодвижениями этих бедняг — причем, наблюдать с победным видом отличника возле разбитого окна: дескать, и мы не лыком шиты! Начинал Спинрад с произведений довольно традиционных, однако уже к концу 60-х на полной скорости (роман «Жучок Джек Баррон») взлетел на гребень «новой волны» и в течение добрых двух десятилетий будировал и эпатировал читающую публику старушки-Америки. Критика, как по заказу, называла его «наглым», «скандальным», «спекулятивным», «безнравственным», «бессовестным» (последние три эпитета имели некоторый привкус благопристойкой зависти), легко создавая писателю ореол анфан-терибля американской сайенс фикшн. Правда, имидж «злого мальчика» примерял на себя не один Спинрад: во второй половине 60-х это стало достаточна распространенным явлением. Издеваться над пуританской моралью, над дряхленькой демократией и над политической системой, подавившейся вьетконгом, оказалось хорошим тоном. Джефферсон устарел. «Новые левые» варили в котле, позаимствованном у макбетовских ведьм, терпкое варево из марихуаны, перебродивших идей Льва Давидовича, Че, председателя Мао, Лабриолы и прочих бородатых, усатых, смуглых и длинноволосых политических гуру. Фантасты, отведавшие этой смеси, уже органически не переваривали привычные сюжеты «золотого века» американской фантастики; призрак Маркузе на сверхсветовой скорости вырывался в космос, а тень Коменданте являлась инопланетным гамлетам, по меньшей мере, с периодичностью полнолуний.

Норман Спинрад не просто поддался этому поветрию — он купался в нем, дирижировал им, наслаждался им, исправно поливая всем этим дьявольским коктейлем каждый новый росток своей неуемной, всесокрушающей фантазии. Автор пинками разгонял почти все моральные и социальные табу, которые окружали колыбельку американской цивилизации, источал едкой кислотой скепсиса культуру как систему запретов и выводил на оперативный простор всех монстров подсознания. Ненормативная лексика, эксгибиционизм, опоэтизированный промискуитет — все это уже только обрамляло фантастические построения писателей и, хотя бросалось в глаза, на самом деле было по сути не столь уж скандальным. Спинрад искал себе союзников совсем уж неожиданных, в такой густой тени, куда даже его отважные коллеги все-таки не решались забираться. И если герой знаменитого фантастико-сатирического фильма Стенли Кубрика в финале «перестал бояться и полюбил атомную бомбу», то Норман Спинрад шел дальше. В романе «Агент Хаоса» автор объяснялся в любви к…

Впрочем, не будем торопиться с дефинициями.

Роман «Агент Хаоса» поначалу выглядит как привычная антиутопия, ведущая свое начало от оруэлловского «1984». Существует некая Гегемония с центром на планете Марс, этакое тоталитарное образование, в котором культивируются всеобщий контроль всех над всеми, слежка, строгая кастовость, разветвленная структура политической полиций… и есть немногочисленные бунтовщики, взыскующие гражданских свобод (так называемая «Демократическая Лига»). Сходство с оруэлловским романом подчеркивается даже в деталях: если в «1984» за каждым жителем Океании зорко бдит телескрин, то такой же телеглазок в присутственных местах оглядывает в Гегемонии каждого прохожего, причем вот-вот будут введены в действие и домашние теленадзиратели. Соответственно и координаторы Гегемонии весьма напоминают О'Брайена — разве что не требуют от своих подданых искренней любви к Большому Брату, удовлетворяясь дисциплиной и послушанием.

Реакции читателя, разумеется, предсказуемы: воспитанный на демократических ценностях, он после такой преамбулы готов тут же отдать свои симпатии инсургентам из «Демократической Лиги», возглавляемой смелым Борисом Джонсоном. Писатель с большим искусством использует «эффект обманутого ожидания». Как только наше восприятие реальности, предложенной нам в романе, как будто введено в систему, уложено в схему — писатель с налету взрывает и систему, и схему! Нет, автор не начинает вдруг симпатизировать Гегемонии, ее подопечным и диктаторам-координаторам (почти все они, за исключением одного, показаны чрезвычайно неприятными личностями) или «доказывать нам без всякого пристрастья необходимость самовластья и прелести кнута». Спинрад просто-напросто наш вектор симпатий неожиданно поворачивает и упирает в пустоту. Дело в том, что и «Лига» оказывается не тайным сообществом бескорыстных борцов за справедливость, а лишь горсткой придурков, поклоняющихся Демократии как язычники «Неведомому Богу» и не знающих точно, что это такое и почему она, собственно, лучше тоталитаризма. Вдобавок и Гегемония, и «Лига» пользуются одним и тем же, самым действенным «методом убеждения» — террором. К тому же и Гегемонии, и «Лиге» в конечном итоге неважно, сколько народа по гибнет во время их остроумных боевых операций или контр-операций: главное — результат.

В тот момент, когда акценты расставлены и читатель порядком дезориентирован, Норман Спинрад вводит в повествование новых фигурантов: представителей странного и страшного «Братства Убийц»…

И всех окончательно запутывает.

Традиционная сайенс фикшн по обыкновению тяготела к традиционным же черно-белым схемам. Дихотомия обязывала нас непременно встать на чью-либо сторону и все дальнейшее повествование воспринимать под углом деления персонажей на «наших» и «не наших» — условно говоря. Спинрад не просто обманул доверчивого читателя, вводя в контекст романа никем не запланированную «третью силу». Он сделал еще и так, что симпатии, которые могла бы вызвать эта самая сила, оказывались противоестественными. Ибо «Братство Убийц» — судя уже по названию — тоже прибегало к «последнему доводу королей»…

Парадоксальнее всего то, что Спинрад вынуждает своего читателя именно к «странной любви» к пресловутому «Братству», которое состоит из поклонников Хаоса и все свои кровавые акции осуществляет не ради бессмысленного разрушения, а во славу Хаоса.

Автор романа, по-своему, даже логичен. И Гегемония, и Демократия (если она вдруг каким-то чудом победит) упорядочены, предсказуемы. Первая означает духовное и физическое закабаление индивида в железной клетке социума (поступки людей строго разграничены и в итоге сведены к рефлексам), вторая дает тому же индивиду положенное и потому тоже ограниченное (законами, моралью и т. д.) число степеней свободы. Предсказуемый мир конечен. Вселенная же — бесконечна и неисчерпаема. Следовательно, чтобы привести человечество к гармонии со Вселенной, необходимо ликвидировать Порядок (тоталитарный ли, демократический — неважно) и дать волю Хаосу. Вот почему террор устраиваемый «Братством», столь прихотлив: сегодня они «подыгрывают» Гегемонии, завтра — «Лиге», не сочувствуя, естественно, никому. Сбитого с толку читателя эта ясная схема завораживает уже к середине романа, и он уже старается не замечать, насколько она безумна, вызывающе безумна. Ибо Хаос вообще не нуждается в каких-либо агентах.