Чтение онлайн

Яшка еще не совсем понимал, но начинал догадываться, что его отец хотя и ходит в передовиках, но передовик он не настоящий — липовый. Не зря же, когда разговор заходит о Лорине, в голосе строителей слышалась издевка, насмешливые нотки.

Яшка еще до ухода из дома как-то пытался с отцом поговорить о работе и выяснить, почему его строители недолюбливают. Разговора не получилось. Отец сразу взъерошился и сунул под нос Яшке свои твердые, в мозолях ладони:

— Ты посмотри! Это что — для красоты бугры выросли? Вкалываем не меньше других, а завистников на наш век хватит.

Яшка недавно в столовой специально наблюдал за ладонями других мужиков. И все они были в мозолях. И у Антошкиного отца ладони в мозолях, хотя он и ходит теперь в отстающих. Значит, не тот хорошо работает, у кого мозоли. Мозоли, видимо, не самое главное. Надо делать еще что-то, что помогает побеждать бригадам друг друга в соревновании.

В штабе между тем разговор накалялся, и кто-то потребовал от Коржецкого проверить работу бригады Лорина.

— Он что — боженька? Бетон из дождичка и торфа замешивает? Коржецкий встал.

— Ребята! — сказал он. — Не все сразу. К Лорину сегодня отправляем рейдовую бригаду. Айропетян, ты назначаешься главным. Разберись, что к чему, только без анархистских вывертов.

— Глебушка! — ударил себя в грудь кулаком Жора. — Ты меня знаешь, разве я позволю!

Яшка незаметно выскользнул из вагончика и, плохо соображая, поплелся в сторону озера. Ему хотелось побыть одному. «Как же ты так, отец? — думал он. — Сам же показывал портрет на Доске почета, а по всему выходит, что цена портрету в базарный день копейка».

По тропке он совершенно случайно вышел к временному бетонорастворному узлу. Кое-как скроенное из досок двухэтажное сооружение шаталось от вибрации бетономешалки и казалось вот-вот развалится. Под длинный деревянный желоб-рукав, через который направлялся раствор, подъезжали лобастые МАЗы и принимали в свои глубокие корыта тяжелую серую жижу, так необходимую на стройках.

Яшка присел на кочке, белой от цементной пудры, и безразлично начал смотреть на самосвал, стоявший под погрузкой.

Айропетяна Яшка узнал сразу. Он неожиданно появился у кабины машины и напористо спросил шофера:

— Откуда, дарагой?

— Со стройки коммунизма, аксакал!

— На рожон не лезь, дарагой. Я из комсомольского штаба и спрашиваю, куда бетон?

— Куда-куда, — зло повторил парень, — к Лорину. Выкусил?

Айропетян смущенно признался:

— Хорошо сказал, дарагой, Жора по заслугам еще раз выкусил.

Яшке не хотелось попадаться на глаза бульдозеристу. Жора, рассказывая как-то о своем дальнем родственнике, который попал в тюрьму за жульничество, сказал: яблоко от яблони недалеко падает — у того воришки и отец был нечист на руку. Значит, и его, Яшку, нельзя от отца отделять. Как хорошо было тогда, в первые дни отцовского бригадирства, когда о нем на каждом углу в поселке говорили с похвалой. Теперь стало все иначе: Яшка стесняется своей фамилии и готов удрать со стройки, лишь бы не смотреть людям в глаза. Правда, Яшка не раз слышал, что дети за родителей не отвечают. Но легко сказать — не отвечают. А как ему, Яшке, разговаривать с тем же Хромым Комендантом, который знает отца с первых палаток Запсиба, Яшке почему-то всегда кажется, что Коржецкий смотрит ему в глаза и спрашивает: «А ты, дружок, не приспосабливаешься по-отцовски обманывать жизнь?»

Тогда, зимой, когда по Маяковой горе вели высоковольтную линию, отец не выдержал и ушел в котельную. Туда, где было тепло, где не обморозишь руки и ноги, как это случилось с Марфушиной матерью.

Все это так. Но Яшка все-таки не мог понять отца. Лорин-старший вроде бы не отлынивал от работы. В той же котельной он вкалывал до седьмого пота. Как-то на Новый год, когда во всех домах праздновали и из квартир неслись песни и гнулись половицы от лихих плясок, Яшкин отец трудился до изнеможения двое суток, потому что запил кочегар. Всю его работу отец взял на себя: он следил за котлами, бесконечно бросая в их огненное жерло лопату за лопатой тяжелого, отливающего синевой угля. А уголь, между тем, кончался. И, как потом рассказывал Яшке отец, он своей шкурой почувствовал, как «потянуло в батареях на минус». А это значило, что вода может замерзнуть и тяжелые чугунные секции разорвет. И тогда быть беде. В сибирский сорокаградусный мороз в квартире не проживешь и дня. Яшкин отец бросился к телефону. Но никто на его звонки не отвечал, все поселковое начальство веселилось.

— Ты понимаешь, Яшка, я тогда заплакал, — рассказывал после Лорин-старший. — Я плакал, как мальчишка, и повторял: «Мама, мамочка, да что же они делают-то?»

А когда к назначенному времени не пришли сменщики, Лорин-старший заругался, хотя Яшка и не слышал, как он ругается, и вспомнил, что во дворе еще осенью видел тачку. Он быстро раскопал ее и покатил по замерзшей земле к высыпанному около забора, метрах в тридцати от кочегарки, бурту смерзшегося угля. Его приходилось разбивать ломом, но уголь поддавался плохо. Стрелки на манометрах котлов между тем неумолимо падали, предупреждая о грозящей беде. Лорин-старший сначала сбросил с себя фуфайку, потом остался в одной майке. И хотя на дворе стояло за тридцать и звезды на Маяковой горе сияли ярко, отцу было не до красоты, а холода он вообще не чувствовал, будто был на черноморском побережье в жарком июле.

Тачку по неровной земле катить было неудобно, она валилась набок, и отец, напрягая остатки сил, выравнивал ее и толкал к котлам.

Когда стрелки манометра подпрыгнули, Яшкин отец снова схватился за телефонную трубку, но все будто вымерли, и лишь на телефонной станции девушка старалась втолковать неуемному абоненту:

— Сегодня же Новый год, товарищ! Не омрачайте настроение своим друзьям, поднимите лучше бокал шампанского за их здоровье.

И отец, пошатываясь, снова катил тачку с углем и «кормил» ненасытные топки, чтобы они не угасали, чтобы в квартирах было тепло.

На другой день Яшкиного отца нашли свернувшимся в клубочек у полураскрытой и начинающей гаснуть топки. Но на улице потеплело, с крыш капало, и никто из жильцов не догадывался, что ночью в их квартирах могло разморозить всю систему отопления.

Лорин отругал своих сменщиков, но начальство дело старалось замять, прогульщиков наказали для вида — работать в котельную охотников находилось мало: не те заработки.

Зато в многотиражной газете стройки появился очерк «Горячее сердце», в котором яркими словами описывался подвиг Лорина. И по всему выходило, что он — один из героев стройки, которыми надо гордиться.

Яшка завернул газету с очерком об отце в целлофан и носил с собой, при случае давал почитать знакомым и непременно говорил:

— Вот он какой у меня, папаня!

И на Яшку смотрели с уважением.

К ним домой как-то пришел председатель завкома Горяев, тощий и длинный человек с казацкими усами, которые никак не шли к его узкому лицу.

— Ты, товарищ Лорин, гордость нашей стройки, а мы своих героев не забываем, — сказал он.

— Что-то много развелось таких героев, — мрачно пошутил отец. Горяев недоуменно взглянул на отца.

— Ты еще не понимаешь, товарищ Лорин, что таких, как вы, сейчас называют «маяками», они должны идти вперед и освещать путь другим. Вот мы и думаем из вас сделать «маяк». Будете освещать.

— Аккумулятор быстро сядет.

Тогда за дело взялась мать.

— Не ерепенься, — сказала она и строго посмотрела на мужа. — Тебя в люди за уши вытаскивают, а ты, как тот осел, упрямишься…

— Вот-вот, — поддакнул Горяев. — Мы создаем бригаду из лучших людей, через недельку-вторую присвоим ей звание бригады коммунистического труда. Пусть она светит всем!