Чтение онлайн

Командиру второго взвода старшему лейтенанту Гриневскому, курировавшему творческий процесс, захотелось отойти от армейских стереотипов.

– Слушай, Маштаков, – заговорил он вдохновенно, обдавая меня кислотным душком перегара, – а если стихи какие-нибудь задвинуть, а? На военную, конечно, тематику, но и лирика чтобы присутствовала.

Я посмотрел на старшего лейтенанта с любопытством. Прежде интереса к печатному слову я за ним я не наблюдал. Впрочем, вру. Видел однажды, как он в караульном помещении читал «Устав КПСС», готовясь к вступлению в кандидаты в члены.

Кое-какие заготовки у меня имелись, и через полчаса я не без стеснения протянул старлею тетрадный листок, на котором были записаны следующие четверостишия:

Пока я густо краснел в ожидании похвалы, Гриневский с подсосом раскуривал отсыревшую сигарету «Ростов» и сосредоточенно читал.

– Да-а, – наконец он переварил написанное, – не этот, как его, Роберт… да как же, блин. ну, заикается он ещё.

– Рождественский, – подсказал москвич Татаркин, заглядывая офицеру через погон.

– В принципе, складно, – продолжал старший лейтенант, – но не пойдет.

– Почему? – я насупился.

– А неуставщина сплошная, – ответил Гриневский. – Вот почему у тебя, спрашивается, погоны измятые? Ты сержант все-таки! Хотя и на ефрейторской пока должности. А потом, разве при выполнении боевой задачи разрешается курить? На установке! В плечо, опять же, Мустафаев тебе зачем-то двинул. Снова неуставщина. Не зря, видно, на него жалуются молодые, если он даже черпака [15] в бочину буцкает.

– Да это не Мустафаев вовсе, – я не удержался, чтобы не встрять. – Это образ.

– Образ, – хмыкнул офицер. – Видел я этот образ у Хромова. И у Саблина. Со смещением костей носа. И как это понимать – отринул?

После обеда я притащил ещё стих, в два раза длиннее первого. Он назывался «Мы стреляем в ветер» и был основан на реальных фактах, имевших место на прошлых полковых ученьях.

Литературный вечер продолжился. Гриневский выставил бидончик с пивом, которым угостил меня, а молодого Татаркина бортанул. Зато в нарядную коробочку «Ростова» за сигаретами мы с писарем лазали, как в свою.

– Ну ты подумай, Маштаков, до чего ты дописался? – с карандашом в руках изучив продукт моего творчества, вздохнул взводный. – Мы стреляем в ветер! Разрешите довести до вас, товарищ младший сержант, что стреляем мы в конкретные при каждой задаче мишени! В имитатор воздушной цели! В фанерный макет вертолета! Бэтээра! В полотняный конус, который на тросу тащит самолет! И получаем при этом, заметь, хорошие и отличные оценки! А какие бы отметки мы получали, стреляй, как ты пишешь, в ветер? В молоко, то есть! Исключительно неудовлетворительные!

Не прошли, в общем, мои стишата армейской цензуры. Обошлись мы тогда казенной прозой и разливным, наполовину выдохшимся пивом.

В последние полгода службы, под дембель, я адаптировался настолько, что почти забыл гражданку. Редко стал писать домой, чем не на шутку напугал родителей. Обеспокоенные, они даже прислали запрос замполиту полка, тот приходил к нам в батарею и журил меня. Привыкнув к дисциплине и армейскому дурдому, я неожиданно обрёл уверенность в завтрашнем дне. Со мной всерьез считались офицеры.

Помню, выдался насквозь прозрачный, дивно солнечный день середины апреля. Семнадцать с половиной лет назад это было, а воспоминания не стёрлись! Полковое построение на обед. Доклад старшин командиру части. Начиная с первого батальона, подразделения двинулись по дивизионному плацу к столовой. Асфальт местами покрывали лужи, непросохшие после ночного дождя. Смотреть в них было невозможно, ослепнешь. Оркестр бодро играл «Прощание Славянки».

Я шагал справа от батареи. В новом, ловко ушитом хэбэ, в лихо сдвинутой на правый глаз пилотке, в неуставных юфтевых сапогах, надраенных до изумления. Цокая стальными подковками.

– Раз, раз, раз, в-аа, три! – перенятой у комбата Кузьмичёва небрежной интонацией давал я счёт батарее.

Я пощелкивал себя по начищенному голенищу прутиком, импровизированным стеком, воображая себя каппелевцем в психической атаке. Я и не шел, собственно, а парил. И это ликующее состояние получилось не только из-за молодости, но и по причине прочувствованного ощущения строевого монолита, притянутости друг к другу, сработанности.

– Аттарея, смирно! Равнение направо! – в нужный момент я перешёл на строевой шаг и вскинул правую руку к виску в многократно отработанном жесте, скопированном у старлея Васина.

Я помню всё это до сих пор очень ярко, невзирая на многие тонны зловонных помоев, опрокинутых на меня жизнью.

Между тем, профессиональная карьера военного меня никогда не прельщала.

Дембельнувшись первой партией, я абсолютно бездумно подал документы на юрфак Ивановского университета. Дабы не донимали родители, обеспокоенные будущим проблемного дитяти. Очень кстати пришлась действовавшая в ту пору льгота для уволенных в запас армейцев. Нам, честно отбарабанившим семьсот тридцать дней в сапогах, достаточно было сдать экзамены на трояки.

К слову, по общей сумме баллов я прошёл и по общему конкурсу. Но именно тайная директива, которая, безусловно, существовала, обязывавшая проявлять лояльность ко мне подобным, пощадила меня в мясорубке экзамена по истории СССР. На котором в капусту было порублено семьдесят процентов абитуры.

Впрочем, с юрфака я чудом не вылетел, не проучившись и дня.

Начало учебного года предваряла обязательная поездка в колхоз, расположенный в подшефном Сокольском районе. Этот медвежий угол был отделён от остальных районов текстильного края матушкой Волгой, на многие десятки километров разлившейся мелководным Юрьевецким водохранилищем.

На картошку неожиданно для себя я приехал в руководящей должности комиссара отряда. При данном кадровом решении факультетские начальники, очевидно, руководствовались моим армейским послужным списком.

Декан, доктор юридических наук, забыл или не знал вовсе (что вернее), какими средствами наводились в Советской армии дисциплина и порядок.

Поначалу всё пошло классно. Я попал в родную стихию – привычные походные условия, необременительный физический труд. Плюс то, что отряд был смешанным. Половина его состояла из девчонок, вчерашних десятиклассниц. В сельмаге свободно торговали портвейном и «андроповской» водкой [16] . А в столовой за обедом не возбранялось для аппетита пропустить кружечку разливного пива.