Чтение онлайн

Я обернулся. Передо мной стоял крепыш подпоручик, лейтенант в переводе на привычные мне звания, на погонах – по одному просвету и по две звездочки.

Он принял под козырек, интересуясь:

– Штабс-капитан Маштаков?

– Да-а, а что?

– Прошу следовать за мной! – безапелляционно произнёс подпоручик.

Там, где у женщин находится матка, у меня опустилось. Я встал, чувствуя какими чужими, отсыревше-ватными сделались ноги. Началось…

Я едва поспевал за неразговорчивым подпоручиком. Он шагал споро, придерживая у левого бедра шашку, резко отмахивая свободной рукой. Чётко отдавал честь встречным офицерам. Я, в силу отсутствия головного убора, ограничивался невнятными кивками.

Спросить, куда мы направляемся, я не решался. Очевидно, для разбирательства. Ко мне назрели вопросы.

«А ты думал – дурачком отойти? С блаженным прапорщиком Баженовым в купальне асмоловским табачком раскумариваться?»

Но конвоируемому не позволено идти сзади конвоира. Это мне доподлинно известно из служебного опыта. Значит, я не арестован? Не задержан? Меня не подозревают пока?

Или спутник мой руководствуется принципом: «Куда он денется с подводной лодки»?

Хотя вдарить ему по кумполу, отнять наган и нырнуть меж плетнями в переулок я могу вполне.

Шея у подпоручика мужественная, подбритая аккуратной скобкой, с выпуклым коричневым зернышком родинки над воротом.

Он не знает, что мне некуда бежать, что я в их ареале обитания, как диплодок недовымерший… Значит, не опасается, за недруга не считает.

Не то. Не так. Миша, сосредоточься. Какой ты части? Отдельного полка князя. Почему князя? Нет, полк слишком крупная единица, каждый наперечет. Какие бывают части? Отдельный отряд какой-нибудь, а? Не годится, не годится. Середина девятнадцатого года на дворе, время партизанщины прошло. Хотя Шульгин Василий Витальевич в воспоминаниях писал, что даже в начале двадцатого года засилье всяческих отрядов у добровольцев было. Так это где было? В Одессе. Пусть будет отряд!

Недавно сформированный в Харькове. Где, где оперировал (такой, кажется, термин) этот отдельный отряд? Ну?! Соображай быстрее! А-а, чёрт, ни хрена в башку не лезет. Первый вопрос, первая географическая привязка к месту и я горю, как южнокорейский «Боинг»! Косить на потерю памяти, на амнезию? А-а-а.

Боковым зрением, изолированно я отмечал чужую жизнь вокруг.

Два босоногих пацанёнка мчались наперегонки. За ними кувыркалась рыжая горластая собачка, хвост в репьях. Хмурая баба – в платке по самые глаза – упустила в колодец ведро с водой. Едва успела растяпа увернуться от бешено закрутившейся ручки. Ворот застучал – та-та-та, та-та-та.

Перед богатым домом два солдата в гимнастерках распояской пилили на козлах суковатое бревно.

Один из них, возрастной, бритый наголо, с затылком в складках, одышливо покрикивал:

– А ну не дергай! Не дергай, торопыга!

Прошёл, подметая одеждами улицу, священник. Сосредоточенный, в шляпе, прижимая к груди толстую книгу.

Я подумал: а вот у нас в городе в церкви Иоанна Воина поп – бывший десантник Псковской дивизии. Он мне сам об этом рассказал, когда я стал собираться в ночник за третьей бутылкой. Правда, на руках впоследствии я его всё же заборол.

…Где действовал ваш отряд? Кто командир?..

И я понял, что ушёл под воду с ручками, что булькаю последними пузырями. Мне так суетно стало, весело. Наверное, я – дурак.

– Далеко идти-то? – достаточно дерзко спросил у спутника своего, громко цыкая порченым зубом в верхней челюсти.

Типа такого, что если далеко, так я развернусь в обратную.

Подпоручик всем корпусом, как будто в корсет затянутый, повернулся. На груди у него друг о друга блямкнули незамеченные мною ранее солдатский «Георгий» и знак участника Ледяного похода.

– Уже пришли, господин штабс-капитан, – ответил, изучая меня.

Очевидно, не понимая, с какого рожна я начал блатовать.

Село кончилось. Дальше просёлок под уклон бежал вправо, а метрах в пятистах раздваивался змеиным языком, обтекая с двух сторон жидкий перелесок.

На околице у хозпостройки маялась разрозненная группа людей. Похоже, нас они и ждали, а если до конца точным быть, то – меня.

Капитан Кромов стоял особняком, широко расставив ноги, закинув руки за голову, на затылке их сцепив. Он задумчиво пожёвывал соломинку. Кобура на боку у него была расстегнута, в ней виднелась рифлёная рукоятка нагана.

Он увидел меня и непонятно прищурился. Потом указал вперёд мощным своим подбородком:

– Полюбуйтесь на эти рожи!

Я, следуя его указаниям, посмотрел в заданном направлении. Под чёрной бревенчатой стеной сарая с ноги на ногу переминалось трое. У меня хорошая память на лица, тренированная. Я их признал не то что с первого взгляда, с первого мазка глазного.

Кудрявый, фиксатый парень в располосованной кумачовой рубахе. Только угрюмый теперь, а не разухабисто-веселый. Рыжий жлоб, который в сарае вбил мне в ребра сапожище сорок последнего размера. И друг мой лепший – Борода, только сейчас прореженная, клочковатая.

Все трое капитально отрихтованные. У кудрявого – нос на боку, рот расквашен. У жлоба рыжеусатого вместо правого глаза – кусок сырого говяжьего мяса. У многогрешной Бороды – на лбу шишка величиной с гусиное яйцо. Притихли, дышат загнанно.

Я понял, зачем меня позвали. И отлегло у меня от сердца, как у скверного ученика, которого не выдернули к доске, хотя по всем приметам должны были.

Что ж, до следующего урока снова можно собак по дворам гонять!

Кромов крутил в зубах травинку, ждал моей реакции.

Я не нашёлся, отвёл глаза. Пауза получилась бесконечная, тягостная. Я не знал своей роли.

– Атаман ушел, сволочь! Выскользнул! – азартно сказал Кромов, и в голосе его просквозило одобрение.

– Сдохнет! – мелкозубо осклабился барон Экгардт, тоже ходивший в набег, тоже возбужденный, в закинутой на затылок фуражке. – Я две пули в него всадил! Отчётливо видел.

– Э-э-э, баро-он! – отмахнулся Кромов и, продолжая движение руки, тыльной стороной придавил вьющегося у щеки, уже попробовавшего крови комара. – Вам или привиделось в суете или вы вскользь попали. Царапина, не ходи к гадалке!

Поручик заспорил, полез в нагрудный карман за портсигаром, на серебряной крышке которого искусной вязью шла гравировка: «За отличную стрельбу».

Кромов сделал упругий неслышный шаг в сторону, пальцем подманил угрюмо курившего солдата:

– Буренин, винтовку!

Стрелок сдернул с плеча трёхлинейку, сминая ремнем погон, обшитый жгутиком оранжевого, белого и чёрного цветов.

«Вольноопределяющийся», – машинально отметил я.

И похолодел от догадки, что сейчас сделаюсь центром внимания.