Чтение онлайн

Непривычная тяжесть винтовки, брезентовый ремень её, натиравший плечо, путали мысли. С трудом я преодолел желание перекинуть трехлинейку с правого плеча на левое или того круче – повесить на грудь как коромысло и удобно пристроить руки на стволе и прикладе.

Атмосфера в строю была напряженной. Шли, как из-под палки на нелюбимую работу. Молчали угрюмо, словно напуганные считалкой про собаку, которая сдохла и хвост у которой облез. Будто боялись, что тот, кто промолвит перво слово, тот псину эту и съест.

Я не брезгливый, укусил дохлятину за филейную часть.

– Поручик! – окликнул я. – А что, здесь весь полк?

Наплехович пожал плечами:

– Бог его знает. В селе наша рота стояла, первый батальон да околоток.

Он явно не был настроен на приятельский трёп.

Через час я жутко пожалел, что ввязался в эту авантюру. Зубами надо было держаться за больничку. Ливер болел, как отбитый. В правом боку жгло и булькало. Голова раскалывалась. Заложило нос – аллергическая реакция на пыль. Дышал я пересохшим ртом, в котором не помещался распухший язык. Куртку на пару с майкой можно было выжимать.

Внутри черепа прыгала вычитанная когда-то дурацкая фраза: «Проделав за ночь марш в сорок вёрст, батальон вступил в бой за станцию».

Сорок вёрст! За ночь! Вступил! В бой! За станцию!

Столько мне не одолеть ни за что.

Портянки сбились комками, голые пятки снова стали беззащитными перед вылезшими из подметки гвоздями. Сначала я старался не прихрамывать, но потом решил, что стесняться некого.

С присущим мне от природы «дружелюбием» я отметил, как сошли с дистанции двое бойцов. Из других взводов, правда. С притворно кислыми рожами они уселись на обочине дожидаться пулемётной двуколки.

Как хотелось мне оказаться на их месте! Никогда я не сознаюсь в этом вслух. Буду идти, пока не упаду.

Всю дорогу передо мной одна картина – портрет спины неизвестного, чёрными полукружьями пропотевшей под мышками. Собственник внушительной спины – молодой большеголовый и ушастый подпоручик. Он шёл неутомимо, отмахивая левой рукой, как заяц в рекламе батареек «Энерджайзер». За него я был спокоен.

А вот козлобородый сосед слева тщетно пытался вытрясти из фляжки хоть каплю воды. До этого он то и дело прикладывался к горлышку и даже неразумно поливал себе голову.

В учебке в Отаре, когда мы, курсанты со сроком службы в одну неделю, дорывались после сорокаградусной жары до воды, сержанты пинками выгоняли нас, присосавшихся к кранам, из умывальника.

– Не пейте, мифы! Терпите! Не то тепловой удар двинет!

Мы не слушали и при каждом возможном случае накачивались водой под завязку, как мерины гортоповские. И на солнышке потом один за одним вываливались из строя. Со мной такая беда случилась только раз. Я смутно, но помню, как стало мне тошно, кислятина плеснулась под горлом, и сделался я вялым. Хотя только что был энергичным и жилистым. Изображение пропало, пришла рябь.

– Товарищ сержант, – пролепетал я, – можно в туалет?

Отделенный Нуржанов, крутой татарин, глянул свирепо: «Ты чё, Маштаков, можно за половой орган подержаться, а в армии – разрешите».

Но увидев меня, трепещущего, цепко подхватил под локоть:

– Ты чё, Маштаков?!

За два месяца он успел узнать, что я не из тех, кто косит.

Очнулся я на койке в расположении.

Со временем в Отаре мы стали равнодушными к воде. И пили только в столовой при приёме пищи. Чай с кисловатой добавкой брома, про которую говорили, что она специальная, чтобы член не стоял. Компот из плохо промытых сухофруктов. Несладкий тягучий кисель. Не требуй сержанты, чтобы фляжки у всех постоянно были полными, к концу учебки в них бы не было нужды совершенно.

А вот в книжке покойного Артёма Боровика про то, как он был солдатом американской армии в южном штате, наоборот, бывалый коммандос ему советует пить как можно больше, чтобы не наступило обезвоживание организма.

Не знаю. У каждого свой опыт. Сегодня вот я раз пять прикладывался к фляжке, но глотки делал экономные, а последним споласкивал рот.

Когда я в очередной раз сплюнул струйкой вниз, себе на сапоги, чтобы никого не задеть и крышкой стал ловить резьбу на горле фляги, почувствовал сбоку сверло чужого взгляда.

Я покосился. Козлобородый прапорщик трудно шевелил потрескавшимися губами. Глаза у него были псиные, умоляющие, а на кончике носа висела мутная капля пота.

Вот ведь гордыня человеческая. Хочет пить, а попросить – в падлу. Э-э, нет, ты обратись по-людски. Я не Иисус Навин.

Прапорщик мне не приглянулся, когда в селе с издевкой прогнусавил:

– На войну-у…

На нормальный мой вопрос: «Куда выступаем, брателло».

Чего ты, парень, перед незнакомым человеком, который тебя по возрасту и чину старше, понтуешься, если в тебе стержня нету.

До отказа завинтив крышку, я вернул фляжку в чехол на ремне.

Пейзаж был однообразным. Вызревшее злаковое поле сменилось травянистым лугом, на котором попадались островки кустарника, похожего глянцевым узким листом на ивняк. Потом справа начался и долго тянулся глубокий овраг, отвалы стенок у которого были суглинистые, ярко-жёлтые.

Как только мы вошли в ложбину, на холмы вскарабкалось несколько всадников. Они двинулись по гребню, гуськом. «Разведка», – понял я и немного успокоился.

Я уважаю профессионалов. Приятно, например, осознавать, что везёт тебя хороший водила, а не отмороженный камикадзе.

Когда миновали овраг, скомандовали привал. Я хотел присесть неторопливо, с достоинством бывалого солдата, но не сумел, тяжело плюхнулся в канаву. Чертыхаясь, стащил сапоги, выдернул из голенищ сбившиеся портянки и, блаженствуя, пошевелил грязными пальцами ног. Всеми десятью сразу, поросшими на фалангах редкими жесткими волосами.

– Ка-айф!

Привала удостоились не все. Часть колонны (мне показалось – большая) продолжила движение. Тряской рысцой пронеслись две орудийные упряжки. Я обратил внимание, что у сидевших на передках номеров – чёрные погоны и фуражки с белой тульей. Сие означало, что с нами работала марковская батарея. За артиллерией громыхали повозки. В предпоследней я увидел сестру милосердия Жанну. Она без головного убора, с мальчишеской, открывавшей уши стрижкой.

Как это пел неподражаемым своим фальцетом Володя Пресняков:

– Стюардесса по имени Жанна, обожаема ты и желанна!

Я предметно осмотрел ступни и увидел, что потёртости на пятках терпимые. Банальная краснота. Кожа лохмотьями пока не висит.

Самым тщательным образом я вытряхнул из сапог всякую вредную дрянь. Обтёр ступни и тщательно, сухими концами намотал портянки.

Вот в чём неоспоримое преимущество этого примитивного предмета гардероба! Идёшь по страшной жаре, в сапогах болото чавкает. Разулся, встряхнул портяночку и перемотал так, чтобы сырой конец, на котором косо отпечатался фиолетовый оттиск ступни, обернулся вокруг щиколотки. Для просушки. Ещё через пару часов провёл обратную процедуру. Универсальный замкнутый цикл. В носках же сгноишь ноги в два счета!