Чтение онлайн

Однако этого не произошло. Я вполне благополучно долетел до цели, отбил пистолет левой рукой в сторону, правой ухватил парня за горло, и мы вместе грохнулись на пол. В падении я перехватил его руку повыше кисти и стал яростно лупить ею по полу, стараясь выбить пистолет. Правой рукой я цепко держал парня за глотку и давил коленом ему на грудь, не позволяя подняться. Кажется, я что-то орал, но своего голоса не слышал, по-прежнему оглушенный колоколами, гудящими у меня в голове.

Сзади кто-то дергал меня за плечи и за хлястик плаща. Перед глазами маячило испуганное лицо телеграфистки, пытавшейся оторвать мою правую руку от глотки парня. До меня с трудом доходило, зачем она это делает и кто лупит меня сзади по спине вместо того, чтобы помочь мне обезоружить и скрутить парня.

Колокола в голове постепенно утихли, и тогда я услышал перепуганные крики вокруг себя. Телеграфистка верещала громче всех тонкой фистулой:

— Ты что, парень, очумел?! Отпусти его, он же почти не дышит! Ты что! Это же Вовчик-дурачок! Он же безобидный, как ягненок, и пистолет у него игрушечный!

Вокруг меня и поверженного на пол парня густо толпился народ. Среди прочих лиц я заметил бледное и перепуганное лицо Маши. Телеграфистка продолжала вскрикивать, пытаясь разжать мою руку:

— Оставь его! Оставь! Ведь задушишь же!..

Наконец до моего сознания стало доходить, что происходит. И тут я совершенно отчетливо услышал Валькины слова, словно он тоже стоял здесь и с усмешкой смотрел на меня: "Танаев Владимир… Шизофреник… приходит в магазины…і. Как гадливо стало у меня на душе — врагу не пожелаешь. Бедный шизик лежал подо мной, безвольно раскинув руки, и сквозь хрипы тоненько и жалобно вскрикивал на одной ноте: "Не надо, не надо, не надо…" — нудно и протяжно, как побитая ни за что собака. В упор на меня смотрели его мутные и заплывшие от слез глазки, и тягучая слюна стекала по подбородку, скапливаясь в белесую лужицу на полу.

Мне стало нехорошо. С трудом разжав руки, я поднялся, чувствуя себя оплеванным, ошалело посмотрел вокруг, словно не веря в реальность происходящего, и, сгорая от стыда, ни на кого не глядя, почти побежал к выходу.

Боже мой, какой идиот! Супермен хренов! Позорище на весь микрорайон! Я же теперь стану второй достопримечательностью после него, и мальчишки будут тыкать мне вслед пальцем: "А вот этот мужик Вовку-дурачка хотел задушить…і.

Я шел по вечерней улице и, к счастью, никто не мог разглядеть моего полыхающего лица, хотя мне казалось, что все уже знают о моем "подвиге" и ехидно шепчутся у меня за спиной.

Шел я, а, вернее, бежал, пока не наткнулся на стоящую у меня на пути Сокову. Когда она меня успела обогнать, я не заметил и потому, наткнувшись на нее, несколько секунд тупо соображал: как она могла здесь оказаться? Она стояла подбоченясь посреди улицы и, как мне показалось, нехорошо ухмылялась. Меня обожгла мысль: "Завтра она растреплет в школе…". Маша несколько секунд изучающе смотрела на меня, словно видела сейчас впервые или обнаружила во мне нечто такое, чего не замечала прежде.

Присмотревшись повнимательнее, я понял, что нехорошая ухмылка была только плодом моего воображения. Смотрела Маша серьезно и задумчиво, словно сомневаясь: меня ли она видит перед собой? После солидной паузы, в течение которой мы дуэлировали взглядами, Маша наконец пояснила свое неожиданное появление посреди улицы.

— Игорь, я бегу за тобой уже два квартала и кричу, как сумасшедшая. А ты словно глухой, не слышишь меня.

Я подозрительно покосился на нее, ожидая подвоха в качестве реванша за сегодняшний разговор на лестнице. Не знаю, что меня потянуло за язык, но я вдруг ляпнул:

— Что, пришла посмеяться надо мной? Давай, давай… Завтра всем в школе растрезвонишь…

Маша звонко расхохоталась: "А ты был великолепен, Игорь…", но при моих последних словах оборвала смех, подошла ко мне вплотную и сунула мне в руки портфель, который я машинально схватил обеими руками. Взгляд ее стал мрачен и серьезен.

— Ты забыл свой портфель на почте. И телеграмму… Я ее отправила.

Пораженный ее взглядом и тоном, я жалобно проскулил:

— Сколько я тебе должен?

Маша презрительно посмотрела на меня и резко оборвала:

— Замолчи, ты…

И устало добавила через паузу:

— Дурак ты, Степанов… Прощай…

Она отвернулась, прошла несколько шагов, и вдруг снова круто повернулась в мою сторону.

— А я, Степанов, сегодня очки сняла. А ты и не заметил…

И ушла. Я стоял, все еще сжимая обеими руками портфель, и в голове у меня была полнейшая каша. Тут был и разговор с Валькой, и телеграмма в Москву, и этот горе-налетчик, и Маша Сокова с ее снятыми очками. Для моей подточенной стрессами психики этого было слишком много за одни сутки.

Маша уже растворилась в темноте, а я только тогда машинально пробормотал в пустоту:

— Да, да… Конечно же, очки сняла…

БЕЗУГЛОВ.

Расстались мы с Игорьком если не врагами, то далеко не в самых теплых чувствах. Паскудно у меня было на душе, ох как паскудно. Почти десять лет не виделся с лучшим другом, а встретились — и вел себя, как последний идиот. Ну на хрена, спрашивается, надо было ему исповедоваться? Нужна ему моя откровенность, как русалке калоши. Прекрасно можно было обойтись и без этого.

А он тоже хорош. Не разобравшись, взял и приклеил мне волчий ярлык. Тоже мне, друг называется. И что совсем уж хреново, в чем-то я почувствовал его правоту. Есть в его словах рациональное зерно. Вот что тебя, Безуглов, задело, потому ты и разозлился на него. Ведь ты в своей уверенности был до сих пор непоколебим и, исповедуя пословицу "Вор должен сидеть в тюрьме", эволюционировал ее и довел до логического завершения: "… а убийца и насильник должен умереть". И ведь до сих пор ты ни на секунду не сомневался в своей правоте. А Игорек за один вечер пробил брешь в твоей обороне, и это тебя бесит, Безуглов. Да, да, бесит. Признайся в этом хотя бы себе.

Так или примерно так я рассуждал, машинально покручивая баранку своей "девятки", и на повороте с Менделеева на Цветочную не заметил знак и зарулил под него. Чертыхнувшись, я моментально осмотрелся и заметил поодаль молоденького сержанта-гаишника, уже поднесшего свисток ко рту. Услышав его переливчатую трель, я досадливо поморщился и тут впервые использовал свое положение в корыстных целях. Когда сержант подошел к машине и козырнул, я протянул ему служебное удостоверение и с озабоченным видом пробурчал:

— Извини, сержант. Срочное дело…

Этот молодой романтик с почтительным видом откозырял, пожирая меня глазами с откровенной завистью, и удалился. А у меня на душе стало еще паскуднее. Вот так, старлей, все и начинается. Сначала ты манкируешь законными требованиями из идейных, так сказать, соображений, затем — чтобы замазать свои мелкие грешки, а потом ради корысти.

До управления я добрался в скверном расположении духа и самыми мрачными мыслями в своей ментовской башке. Едва мои часы показали 9-00, я сразу же пошел на доклад к своему шефу, полковнику Доронину. Доложиться, по идее, я должен был еще вчера, но встреча с Игорем спутала все карты, и я, таким образом, если еще не совершил должностного преступления, то, во всяком случае, дисциплинарный проступок уже допустил.