Чтение онлайн

— Это что значит?

Показал перстом на диван. Молодые притихли, юнец встал во фронт и начал рапортовать.

— В таком случае надо доктора!

— Не решились ночью беспокоить… Простой обморок…

— Но каким образом она очутилась в дежурной, когда место арестованным не здесь, а внизу?

— Она проявила себя… Она нанесла унтер-офицеру Стратонову оскорбление действием по лицу…

— Так точно, Ваше благородие! Ударила.

— И я решил составить протокол… И вот по дороге в дежурную комнату она упала в обморочное состояние…

— А почему там, внизу, женщины подняли бунт?

— Не могу знать.

— Их обыскивали?

— Так точно. Вот здесь у меня все, что найдено…

Полковник подошел к столу, стал было рассматривать бумаги и вещи, но неожиданно обернулся к стоявшим в углу офицерам:

— А почему, господа офицеры, вы находитесь здесь?

— Мы зашли случайно.

— Потрудитесь выйти. Здесь служебное помещение.

Те сделали поворот на месте и, промаршировав, скрылись за дверью.

— Дайте мне все, что найдено у этой особы.

Дамская сумка и в ней всякая всячина. Полковник посмотрел содержание сумочки, нашел документ, письмо, прочитал и задумался.

— Гм!.. Знакомая фамилия… Неужели красная?

— Так точно. Из подвижного лазарета. Захватили вместе с вагоном…

Вероника очнулась. Не понимала еще, что с ней случилось. Увидя свои ноги непокрытые и грудь полуобнаженной, все вспомнила и закричала истерическим воплем. Ей пришла мысль, что «гнусность» свершилась.

Полковник стал успокаивать, приказал дать воды, а Вероника, вскочив с дивана и сжавшись в углу комнаты, показывала на растерявшегося юнца и кричала:

— Он! Вот этот подлец. Он, он!..

— Выпейте воды и успокойтесь… Ничего дурного с вами не сделали и не сделают. Вы были в обмороке.

Вероника дрожащими руками застегивала непослушные крючки и пуговицы и вдруг торопливо и нервно заговорила по-французски. Это оглушило и полковника, и юнца. Полковник сразу понял, что арестованная из «хорошей семьи», и счел нужным превратиться в галантнейшего кавалера и заговорил, хотя и на очень скверном, но все-таки на французском языке. Он спросил, не родственник ли ей убитый в Японской войне генерал N.

— Я его дочь! — гордо и по-русски ответила Вероника.

— Скажите, пожалуйста… Прошу вас присесть. Каким образом все это вышло? Почему вы очутились в коммунистическом лазарете? Вы, конечно, можете мне не отвечать. Это дело суда, а не мое. Но я просто, как ваш доброжелатель, желающий вам же помочь…

— Если оказывать медицинскую помощь можно не всем людям, а только… то расстреливайте! — гордо выпрямившись, сказала Вероника. — Я не знала, что милосердие, которому нас учит Христос, — преступление перед добровольческой армией…

— Но разве вы не могли проявить этот христианский долг в… другом месте? В нашей, например, армии?

— Простите, полковник, когда Христос давал нам заповеди любви, ни красной, ни белой армии не было…

— Ну а теперь вы согласились бы сделаться сестрой милосердия в нашем лазарете?

— Мне все равно. Я служу человеческому страданию…

— Ну, да… Я вас, собственно, понимаю, но… Как можно вращаться в компании этих зверей, негодяев и насильников? Вот это, сударыня, для меня непонятно…

— Представьте, полковник, что именно здесь, очутившись в белой армии, куда я так рвалась, в которой — мой жених, я тоже прежде всего встретилась со зверями и насильниками… Меня, как женщину, здесь так оплевали, так оскорбили… ваши солдаты…

Вероника вспомнила весь путь до этого дома и то, что случилось в этом доме, не выдержала и разрыдалась…

— Позвольте, позвольте!.. Солдаты… вообще… всегда грубы, и претендовать…

Тогда Вероника, обратив гневный взор на растерянного юнца, сказала:

— Солдаты! Не одни солдаты, а… вот этот молодой человек…

— Я? Позвольте, мад… сударыня…

— Я слышала. Повторите, что вы сказали про сестер. Вы сказали, что нас надо не расстреливать, а… насиловать. Да! И вы одобрили, когда вон тот, которого я ударила по лицу, сказал вам, что меня надо или к стенке, или на постель.

— Это ложь.

— Тогда вы — подлец, а не защитник родины!

— Господин полковник, я прошу оградить меня от оскорблений.

— Эх, вы… трус! Блудливый заяц, а не офицер.

— Господин полковник!.. Я прошу еще раз…

— Ну ударьте меня по лицу, герой!

— A-а… сударыня. Здесь присутственное место, и потому…

— Здесь та же чрезвычайка [433] , что у большевиков.

Полковник обиделся:

— Будьте осторожнее в своих выражениях. А вы, господин прапорщик, потрудитесь перевести арестованную в приличную комнату и пока оставить ее в покое. Никаких допросов в мое отсутствие не производить.

— Слушаюсь.

— И затем… поместить всех сестер вместе. Внизу всякий сброд, пьяницы и воровки, а это — сестры милосердия. Кто распорядился посадить их в общую?.. Завтра в семь утра явитесь ко мне с докладом.

— Слушаюсь.

Полковник поклонился Веронике и вышел. Наступила тишина. Вероника стояла, обернувшись к окну, с белым платочком в руке и, отирая слезы, смотрела на одинокий уличный фонарь на другой стороне улицы. Когда шаги полковника стихли вдали, прапорщик, совершенно протрезвевший после того, как арестантка заговорила на французском языке, оскорбленный и униженный этой женщиной в черном, превратился в провинившегося школьника и начал было, запинаясь, подбирая изысканные фразы, оправдываться и просить извинения. Вероника отмахнулась от него белым платочком:

— Проводите меня со всеми сестрами в комнату… как вам было приказано!

— Слушаюсь. Стратонов!

— Есть.

Вошел «медведь» — тише воды, ниже травы. Говорит шепотом. Оба вышли, заперли дверь. Вероника застучала:

— Не смейте меня запирать! Немедленно отоприте комнату!

— Но вы, сударыня, арестованная, и мы обязаны… В таком случае я останусь, а ты, Стратонов, переведи сестер в угловую номер пять, а потом возвращайся.

Опять все сестры очутились вместе. Увидев введенную Веронику, обрадовались и начали расспрашивать, куда ее уводили, что с ней делали и о чем допрашивали. Вероника была так измучена, что совершенно обессилела и валилась с ног. Сестры уступили ей единственную койку и, повалившись на нее, как подкошенный цветок, Вероника быстра заснула.