Чтение онлайн

Вот был бы я нормальный святорусский боярин — ободрал бы болтуна плетями для вразумления да загнал бы дерева ронять. А я ж… этот… как же его… гумнонист и либераст. С толеристностью. «Всё что есть — можно есть». В смысле человеческих свойств.

Человек работает хорошо не тогда, когда ему платят, а когда он делает «своё» дело. А какое у Хотена «его» дело? Врать?

Вот был бы я нормальный святорусский… Я это уже говорил? — Так ведь правда же! — Ненормальный. Иггдрасилькнутый.

Знающий по человеческой истории и личному опыту, что враньё — это, конечно, грех тяжкий. Мне лично — вообще — богородицей заборонено.

А другим — нет. Я, конечно, обман, как явление при передаче информации, старательно изживаю. Вплоть до летальности. Но штука эта… эффективна. В некоторых условиях. А также — повсеместна и необходима. Для всякого живого существа. О чём я уже… А раз оно мне лично запрещено, то…

…

— Проходи, Хотен, присаживайся.

Мужичок — в испуге, шапку в руках мнёт, с ноги на ногу переминается, глазками бегает.

Сейчас попукивать начнёт. От полноты чувств и в порядке выражения почтения. Сидеть в присутствии владетеля… ни-ни! Так уж, ежели по особому высочайшему повелению, с третьего раза, на краешке скамейки…

— Сказывай. Как живёшь-можешь? Не обижает ли кто? Может, недостача в чём?

— Не-не-не! Всё хорошо! Твоей милостью-заботой-радением…! Распрекрасно! Благолепно! И… эта вот… душевно! Больше скажу — за. Эта вот… За-душевно. Как сыр в масле!

— Стало быть, ты житьём у меня доволен? А вот я тобой — нет.

— Как?! Что?! Клевета-поклёп-домыслы! Тую стамеску — не я сломал! Она и прежде сломанная была…!

— Помолчи. Плотник ты… не ахти. Можно, конечно, загнать тебя на Ватому. Руду с болота вынимать.

— Не-не-не! Христом-богом… истинный крест…!

— Помолчи! Однако ж есть у меня забота. К которой ты, может статься, годен.

Мужик вопиёт и стенает, сполз на колени, лупит лбом в мой ковёр (новый! самаркандский!), несёт околёсицу. Но слышит — вполне. Про заботу уловил — заткнулся. Подумал и обратно на лавку взгромоздился. Разместив свою задницу куда более устойчиво. Адаптивен?

— Ты, Хотен, по общему мнению, врун. Балабольщик, выдумщик, небылиц сочинитель.

— Врут они! Поклёп! Лжа!

— Цыц! Запоминай: мне чужая лжа — как дерьмо свежее на тарелке. Блевать тянет. Соврёшь мне — пойдёшь на Сухону комаров добывать. Пока шешнадцать пудов сушёных не добудешь — с тамошних болот не выпущу.

У мужика и рот нараспашку. Как-то идея промышленной заготовки комаров — для «Святой Руси» новизна невиданная. Для чего? — А фиг его знает. Я ещё не придумал.

Тут ему представились подробности реализации моей угрозы. И челюсти захлопнулись со стуком. Аж зубы заскрипели. Пока рот закрыт — врать трудно. Ещё, говорят, помогает натянуть презерватив на голову. Но у меня, пока, с резинотехническими изделиями…

— Забота у меня простая. Люди на Святой Руси про Всеволжск не знают. А то — знают выдумки ложные, кривды-неправды. От чего имею я немалые ущербы и негоразды. Вот задача тебе: придумать рассказ о городе моём. Чтобы человек прохожий мог такое, про между прочим, в кругу людей простых, на торгу ли, на перевозе, на паперти… в ином месте, где люд собирается… отбалаболить. И тем интерес и дружелюбность к Всеволжску — распространить. Понял?

Хотен, плотно сцепив челюсти, глупо лупал глазками.

— Срок — до утра. Ты ж неграмотный? Завтра пришлю к тебе из учеников кого. Пусть запишет. К вечеру приходи — отыграешь. Брехню свою сочинённую. Будто ты — тот прохожий, а вокруг тебя — лодочники-возчики. И как ты им врать будешь.

…

Так начало развиваться ещё одно направление моей деятельности: агитация и пропаганда. Точнее — одна из разновидностей. Ибо уже само моё существование, успехи новизней моих — работали на то. Доказывая преимущество моего образа жизни, моего города. На то же работали и фактории, и бродячие коробейники, и множество людей моих, одним фактом бытия внушавшие аборигенам чувство: Воевода — ого-го-го! Всеволжск — ещё ого-го-истее!

«Всякая война выигрывается прежде в умах людских. А уж потом — на полях сражений».

В той войне, которую я вёл с исконной посконностью, со средневековостью, косностью, «святорусскостью» здешнего общества, появился ещё один вид оружия.

В здешних местах и временах основными источниками знания об окружающем мире являются слухи, сплетни и мифы.

В строгом смысле слухи — коллективные, внеличные новости, сплетни — приватные сообщения, затрагивающие лишь некоторых, избранных. Слухи — актуальная общенародная мифология, сплетни — достояние локального сообщества, социальной или профессиональной группы. В условиях средневековья, где многое персонализируется, где страна — её государь, вера — её пророк, слухи постоянно выражаются сплетнями и наоборот.

Слухи, сплетни, анекдоты — индикаторы целостности общества. Если из каждого водопроводного крана ругают Путина — страна едина. В информационном поле — общий персонаж. Отношение ругани к реальности — не существенно. Если персонажи разные — пошла фрагментация.

Именно этот мутный поток и создаёт для нормального русского человека образ того, что находится «за околицей». Образы столь устойчивые, что и прямые показания очевидцев, побывавших в иных местах, отбрасываются, как ложные выдумки.

Российский солдат, середина 19 века, возвращается с Кавказа и рассказывает односельчанам:

— На Эльбрус-горе снег круглый год лежит.

— Брехня! У нас на пригорках снег первым сходит. А там-то — повыше, к солнцу — поближе.

— Чечены промеж себя ручками срастаются и так парочками по горам скачут

— Истина! Слыхивали. Потому-то они такие злые.

Информация в таком пространстве живёт по специфическим законам изустной передачи, «испорченного телефона». Она должна быть «новой» — чтобы вызвать интерес, но — «старой», чтобы не вызвать отторжение. Не должна противоречить известной «картине мира».

— Земля вращается вокруг Солнца!

— Бред! Мы ж видим, как Солнце всходит и заходит.

— А вот эпициклы Птолемея…

— Дайте убогому в морду. И выкиньте за ворота.

Понятно, что знания о мире просачиваются в умы людей. Медленно, по капле. И, одновременно, по этой «картине» прокатываются мутные валы новых сплетен и слухов. Потом-то, через столетия, остаётся «сухой осадок». Постправда. Сильно «пост-».

— За морем живут песьеглавцы.

Сотни людей побывали «за морем». Вернувшись в свои общины, эмоционально, достоверно («своими глазами видел!») — рассказали. Серьёзные, уважаемые люди. Часто с оттенком святости — паломники. Как не поверить?