Чтение онлайн

Третий раз за эту ночь выстраивается хоровод. Гриот Гимба Джаките возобновляет хвалебное песнопение в честь симбона Гамба Кулибали. Около 5 часов утра все уже устали. К тому же в это время начинается служба в мечети, здесь же, на площади. Муэдзин прокричал свой призыв. Часть охотников отправляется молиться, другая идет отдыхать. Среди них был и Сине Кейта. Эти люди посмеивались, глядя на молящихся, а среди них был и Гимба Джаките. Сам Сине Кейта говорил о несовместимости ислама с потреблением пина, не скрывая, что сам только что предавался винопитию.

По окончании намаза и небольшой паузы, в начале седьмого, процессия охотников направилась в семью симбона Гимба Кулибали. Во дворе семьи симбона Гимба Кулибали под выкрики «чи» охотники медленно обходят центр двора с кучей мусора. Фа-сине Канте уже не замыкает строй. Как и накануне, он внимательно следит, чтобы никто из посторонних не пересек цепь охотников во время церемониального прохода.

Голова колонны идет размеренной поступью, остальные небрежно, кое-как. Обойдя двор, цепь охотников пересекает деревню в направлении места вчерашней дневки, но не останавливается и проходит еще около 100–120 метров. Здесь разветвляется тропа, ведущая из деревни. Это дан-кун, одно из самых значимых в магическом отношении мест в жизни бамбара.

На развилке уже разведен костер. Рядом с ним на трех крупных камнях лежит «шляпка» термитника. Старики уже опрокинули горшок, наполненный кровью жертвенных кур. Здесь же в пламени костра сжигаются лапы жертвенных кур и ножки козленка, а также его шкура.

При подходе к данкуну охотники перешли с церемониального на простой шаг и разделились на две группы, сохраняющие строй. Фоде Кейта раздает какие-то указания. Одна колонна подходит к данкуну по дороге, другая по полю.

Слева за данкуном в небольшой роще из-за дерева показывается человек, накрытый шкурой какого-то животного. Присмотревшись, можно узнать в нем руководителя обряда Сине Кейта. Он кружится на одном месте. Охотники рассыпным строем с перебежками начинают рыскать вокруг. Они как будто не замечают Сине. Между ними вроде бы даже возникают разногласия по поводу направления поиска. Охотники сбиваются в кучу. Наконец появляется группа «загонщиков». Видимо, Сине Кейта имитирует «животное», на которого идет «охота». Шкура у него уже на голове. Сине как бы вырывается из окружения. Похоже, что его «гонят» на дан кун. То, что происходит далее, не видно, так как охотники обступают «животное» плотным кольцом и смещаются к данкуну. Раздаются выстрелы. Что-то очень важное происходит в центре толпы. Но, увы! Мы не можем этого видеть.

Наконец охотники рассаживаются вокруг данкуна. Шкура расстелена рядом с термитником. Это шкура из дома приютившего нас Сине Кейта — рыжая, с белыми пятнами и следами от пуль, на которые я обратил внимание, когда сидел на ней вечером накануне праздника вместе с другими гостями и с хозяином. Тогда я подумал, что это простые дырки, признак обветшалости. Выяснилось, что это шкура антилопы «минан». По окончании обряда ее вновь отнесли в дом Сине Кейта.

Костер продолжает гореть. Охотники и гости съедают здесь же, на данкуне, принесенную женщинами пищу. Все! Обряд закончен.

Впрочем, можно добавить еще несколько деталей. Огонь горел на данкуне в течение всей утренней церемонии. Когда обряд завершился ритуальным приемом пищи, присутствующие поднялись и некоторые пустились почти бегом, без оглядки, в деревню. Мне пояснили, что те, у кого живы родители, не должны видеть, как гаснет огонь. Иначе можно навлечь на них беду. Огонь был залит водой. Причем сделали это сироты.

Итак, можно начинать сборы, прощаться со ставшими ближе и понятнее охотниками и жителями деревни Нафаджи, такой близкой от столицы и такой далекой от нас по образу жизни и мировосприятию.

Может быть, читателя и утомило столь пространное, подробное описание событий в деревне Нафаджи. Оно приведено не для экзотики, а из-за подлинности фактов, предлагаемых из первых рук, от непосредственного наблюдателя, в значительной мере подготовленного профессионально для такого свидетельства. Я сам осознавал, до какой степени редкой в науке удачей было это соприкосновение с другим миром, с другой эпохой, в какой-то мере, с юностью человечества, с его ранней культурой. Я не возьму сейчас на себя труд «разматывать» картину праздника, показывать символику различных его этапов и ходов. Не только я сам, но и многие местные жители и даже охотники были бы не в состоянии дать исчерпывающие толкования. Уже после этой поездки в Нафаджи многие из моих знакомых малийцев, в том числе и близких традиционной среде, с большим удивлением слушали о том, что мне довелось увидеть, и еще более удивлялись тому, что это было дано увидеть. Впрочем, тут можно сказать, что «смотреть» — это не значит «увидеть», а «увидеть» не значит «понять». Короче, я увидел только то, что смог увидеть, к чему был готов, а знание, может, и осталось затронутым лишь поверхностно. А это, кстати, очень серьезный аспект во взаимодействии наблюдателя-чужака с людьми, культурами, привлекшими его интерес.

В отличие от «Охотничьего бдения» в Бамако (глава V), где присутствовала нарочитая инсценировка, искусственная зрелищность, здесь, в Нафаджи, я побывал практически в естественной среде охотников. И среди них оказалось немало симбонов, в простой и открытой беседе поведавших мне что-то из содержания происходящего, но что еще более, может быть, важно, ведших незамысловатый житейский разговор без особых пояснений и толкований. Именно в таких беседах, пожалуй, в наилучшей форме отразилось их индивидуальное и групповое мировидение, личные качества, делающие их теми, кем они являются в обществе, — героями, может быть, в том самом древнем, утраченном нами смысле «сверхлюди»: «полулюди-полубоги».

Именно так можно было их воспринимать, да скорее всего земляки, родственники, сотоварищи по союзу так и воспринимают живых симбонов — участников праздника: Сине Кейта, Баги Конате, Гимба Джаките. Они окружены особым благоговением, им ненавязчиво, но со всей определенностью оказываются знаки внимания, уважения, подчинения. В их поведении чувствуется сила, уверенность, величие. Но сила эта сдержанна, она не демонстрируется, не бьет через край, она усмирена, подчинена разуму, размеренности поведения, такту. Уверенность выступает как выражение опыта, знаний, но не бахвальства или сумасбродства. Величие никоим образом не сродни надменности, высокомерию. Напротив, в отношении людей, вызвавших их доверие, эти необыкновенные в своей среде люди проявляли терпимость, доброжелательность, понятливость, даже в какой-то мере кротость. И в то же время во взгляде симбона Сине и симбона Баги, в модуляциях голоса и движений их во время танцев, в напряжении голоса и ударов по струнам слепого музыканта Гимба со всей очевидностью демонстрировалась их сила — сила характеров, сила духа. И не было среди присутствующих равных им в этой силе. И мельтешащими, незрелыми, несформировавшимися смотрелись многие другие, даже отличившиеся уже охотники.

О Баги Конате хочется говорить особо, может быть, именно потому, что между нами образовалась какая-то незримая нить человеческой связи. При всей нашей разнице в возрасте — тогда ему было за шестьдесят, а мне за тридцать, — различии в социальном и культурном положении в своих привычных группах, охотник Баги проявил такое стремление к пониманию, такое радушие, сдерживаемые чувством собственного достоинства, что проблема иерархии между нами решалась сама собой при полной дружественности отношений. Именно так, видимо, и устанавливаются идеальные отношения между учителем и учеником в этой системе, в недрах охотничьих союзов.

В ходе ночного бдения симбон Баги предложил мне организовать безотлагательно посвящение в охотничий союз. Мог ли я обмануть его доверие?!

Одна особенность в облике этого человека должна быть упомянута здесь, хотя, впрочем, позднее об этом еще пойдет речь.

Это внешнее проявление физических отклонений охотника Баги. У него полностью или частично парализована кисть правой руки, она заметно деформирована, усушена и вывернута. Возможно, это врожденный порок или результат несчастного случая (при разрыве ружья, например). Его правый глаз сильно косит и выпирает из-под покрасневших век. Может быть, и вправду ружье разорвалось в момент прицеливания? Спрашивать об этом, впрочем, неудобно. Да это никак и не отталкивает от него, настолько притягательной силой обладает его улыбка и свет, излучение, исходящее от глаз.

Баги просил прислать ему темные очки. Это была единственная просьба, с которой он обратился ко мне. Я пообещал и переслал их впоследствии с оказией.

Спустя два с половиной месяца, 5 июня 1981 года, случай привел меня в деревню Каласса, где жил постоянно Баги Конате, известный вне союза под именем Фафре. Я возвращался через эту деревню из экспедиции в горный Манден. Было около половины пятого вечера. Сопровождаемый сорокалетним сыном Баги, я подошел к месту отдыха симбона. Баги, одетый в «цивильное» — зеленая хлопчатобумажная рубаха из грубой ткани, грубого шитья, обычная для крестьян шапочка и голубые штаны, на ногах пластиковые литые сандалии, — сидел в группе пожилых почтенных мужчин около кузницы. Среди мужчин были его старший брат и отец. Баги искренне обрадовался нашей встрече, сказал, что все подарки — очки и сахар — ему были доставлены. Причем он сразу поднялся приветствовать меня по охотничьему ритуалу, хватая за голень: «Идансоко!», «Кара-мого, и ни ко!» Потом он провожал меня до машины. Перед отъездом он поинтересовался, вступил ли я в охотничий союз. Я отшутился, что не достал еще курицу (для ритуального взноса).