Чтение онлайн

— Я не хочу.

— Сядь. — Дэн дернул его за рубашку.

— Убить меня хочешь.

— Не хочу.

Я вовсе не хотел его убивать. Вот физиономию бы ему разбил с удовольствием, за то, что заставил меня вспомнить, как я убил Тима.

Я убил Тима.

Звучит, наверное, глупо, но я только тогда это понял. Словно упал с огромной высоты.

— Я убил Тима, — произнес я, и меня затошнило.

— Неправда! — Дэн попытался сесть, но не смог.

Я завыл. Изо рта у меня, помимо моей собственной воли, извилистой лентой полилось бессвязное мычание. Я запихал в рот кулаки, чтобы остановить его. Это был не я, но нечто рвущееся на свободу из самого моего нутра. Сдержать это существо я не мог. И пока оно вылезало наружу, исчезая в плеске волн, что-то невидимое оказалось с нами в одной лодке. Я попытался спрятаться у Дэна за спиной. Но разве можно победить слепой, убийственный, сводящий внутренности страх.

— Оставьте меня в покое, — всхлипывал Скип.

Дэн с трудом выпрямился, дикий и ужасный, весь в лохмотьях, похожий на старого пирата.

— Идите ко мне, — позвал он нас обоих.

Мы втроем сгрудились на носу.

— Не думай, — посоветовал мне Дэн.

Липкая хватка со страхом. Я, словно муха, пытался вытащить из клейкого сиропа тонкие ниточки-ноги.

— Сделай так, чтобы это ушло, — попросил я.

— Не думай.

Я поднял глаза и увидел мокрое от слез лицо Дэна. Или это пошел дождь, родная английская морось?

— Я убил Тима. — Мне казалось важным признать это как абсолютную истину, необратимый факт, который вселенная должна была вобрать в себя. Дэн закрыл глаза, из них полилась вода. Не знаю, плакал он или смеялся.

— У тебя впереди долгая жизнь, Джаф, — сказал он, — не трать ее на это.

— Пошли нам корабль! — воскликнул Скип, и его голос отдался у меня в ухе пронзительным криком чайки.

Какая разница? Я все равно убил Тима. И во веки веков, аминь, я убил Тима.

Вой превратился в дурацкий детский плач — так капризничают маленькие дети, когда хотят, чтобы им вытерли нос и взяли их на руки. Клубы серого и черного дыма завертелись у меня перед глазами. Я шел непонятно куда, в какое-то место далекое и затерянное, как скала, в другом мире, не помня уже, как попал туда, не помня даже своего имени, забыв все на свете. Помнил я лишь одно: меня неуловимо, но настойчиво подталкивали вверх, к некой плоскости, расположенной высоко-высоко. Когда же я наконец забрался туда и разум мой прояснился, я увидел, что Дэн беззвучно молится, двигая губами, опершись на борт, и просит Бога позаботиться об Элис и детях. Скип лежал ничком, закрыв голову руками. А еще в лодке были крошки от сухарей, теплая вода в кружке, на самом донышке, и пистолет; невидимый страх исчез.

— Давайте съедим, что осталось, — предложил я.

Так мы и поступили: разделили на троих крошки и допили воду, передавая кружку друг другу и подолгу держа во рту последние капли. На уничтожение последних запасов ушло полчаса. Вот как надолго нам удалось их растянуть. После трапезы мы задумчиво сидели и молчали, точно три старика у камина после обильного ужина. Серебряные прутья дождя шептались и переливались, пронизывая морскую гладь. Красота эта действовала на нас умиротворяюще. Скип лег обратно и сказал, что больше не встанет. Нет смысла. Он улыбнулся, закрыл глаза и закинул руки за голову, сообщив нам, что собирается спать, но тут же встал. Опять лег, снова встал, лег, встал, выкатывая свои жуткие глаза, лег, встал, как блохастый пес, вскочил на нос с воплями, будто видит корабль, корабль, и тут же, о господи, утробный хохот, черт, вот же, там, глаза, на каждом рангоуте, кровавые глаза, и все они таращатся на нас. «Вы хотите, чтобы я умер!» — кричал он, обращаясь непонятно к кому — то ли к нам, то ли к великому морскому богу, то ли к демону, понятия не имею; что бы это ни было, но оно, похоже, поразило его одним ударом, ибо он вдруг крутанулся, рухнул, схватился за голову и завопил во всю глотку.

Мы схватили Скипа и попытались удержать его, чтобы не бился слишком сильно. Он кричал без остановки, плечи и руки дергались в конвульсиях, в уголках рта выступила пена.

— Не надо так волноваться, — успокаивал его Дэн, — не о чем.

Скип немного притих, и мы уложили его, подоткнув под голову кучу тряпья.

— Вот видишь, все хорошо, — говорили мы.

Он попросил воды. Требовал зажечь свечку, хотя было светло. Звал свою собаку, потом маму и папу. Три часа нес какую-то бессмыслицу, но глаз больше не открывал, хотя утверждал, будто видит высокие фигуры с рогами, как они приближаются, улыбаясь, по беспокойному морю. К вечеру он умер. А до тех пор голова его покоилась на коленях у Дэна. Скип отважно бредил до самого конца, который сопровождался страшной судорогой, встряхнувшей шлюпку так, будто мы наскочили на акулу.

Я помню тебя в прошлой жизни, незнакомцем, зашедшим во двор в то туманное раннее утро; мистер Джемрак стоит в дверях конторы в ореоле света, а от тебя исходит слабый запах океана, призывный аромат неизведанных мест. Ты пел «Табак — индейская трава» на ступеньках лестницы в Уоппинге. Глядя на тебя, разве я мог не отправиться в море? А теперь — посмотри на нас. Дэн — мое отражение в зеркале: глубокие впадины щек, глаза точно ямы. Я выгляжу примерно так же. Кожа сморщилась. Губы почернели, зубы торчат.

— Паруса бы надо убавить, — велел Дэн. — Займись ими, пока я тут разберусь.

Я занялся парусами. Вперил взгляд в игривую волнистую рябь и слушал. Я слышал те же звуки, какие раздавались, когда умерли Тим и Габриэль: треск, чавканье и скрежет ножа. Теперь и Скип.

Взмах топора. Удар.

Собака с косточкой. Костный мозг.

Закрыть глаза и сосать.

Закрыть глаза и сосать.

Я увидел то, что так пугало Скипа. Оно подкралось к шлюпке, широко переставляя по поверхности воды свои передние копыта, существо, похожее на жизнерадостную рептилию, гордо несущее за собой длинный закрученный рыбий хвост. Когда оно подошло к шлюпке на расстояние в длину корабля, глаза на страшной морде повернулись, обратились ко мне и застыли, а верхняя губа немного отъехала назад, обнажив длинные, острые, хищные зубы. Потом я снова увидел призрачные корабли и столбы дыма, заползающие на планширь. Я видел дерево, с которого стекали разноцветные пятна краски и со щенячьей радостью переплетались между собой в гуще грациозных ветвей; лица, на которых стремительно менялись миллионы выражений, ищущие глаза, потолки в подтеках воды, величественный затерянный город в розовых и золотых руинах. Я гордо парил над землей на гигантских крыльях летучей мыши, но взлетел слишком высоко и не мог спуститься. Как воздушный шарик, у которого кто-то обрезал нить. Меня поднимало все выше, затягивало вверх с невероятной скоростью, пока от меня не осталось ничего, только мысль о том, что я все еще остаюсь собой, чем бы я ни был, и каждую секунду мне грозило неотвратимое падение. Эти ужасные падения во сне… Раньше в момент стремительного приближения к критической точке я всякий раз просыпался в безопасном месте: в постели, в трюме «Драго», под столом в «Матросе» на коленях у какой-нибудь девки. И мир всегда возвращался. Добрый старый мир. На этот раз он не вернется. Все потеряно: теплая мамина подмышка, певчие птицы, луна над Лондонским мостом, золотистая макушка в толпе, запах сарсапарильи — все до последнего, в непреодолимой тоске, в стремлении к любви: я был рожден, чтобы почувствовать ее и одарить ею других, любовь эта составляла назначение моей жизни.

И тут я упал.

Голоса.

Скрип снастей похож на крик коростеля. Мягко хлопают паруса. Штиль. Зеленая гладь моря. Я прижимаю к груди тонкие маленькие косточки, белые и бежеватые. Мы любим наши косточки. Ни за что их не отдадим.

Надвигается огромная тень. Над нами склоняются лица.

Нас подобрал пассажирский пароход «Кинтерос», шедший из Кальяо в Вальпараисо. Мы дрейфовали неподалеку от побережья Чили. Как оказался на палубе — не помню. Помню только ощущение усталого удивления, непонятного страха, и голос в мозгу не переставал жаловаться, словно сердился на меня. Помню расплывчатые черты множества лиц; они двигались плавно, словно огромная рука качала их то вверх, то вниз. Помню, пахло чем-то вроде жареного лука, и по лицу у меня текли слезы — так сильно, что мне казалось, будто это остатки жизненной силы покидают меня. На ногах я стоять не мог. Меня подхватили чьи-то руки. В бормотании бесчисленных голосов выделился один, он произносил мне в ухо слова, которые ничего для меня не значили. Кто-то принес миску тапиоки и вложил мне в руку ложку, но я ее выронил. До Вальпараисо мы дошли в полубезумном состоянии — сидели и дрожали, уставившись в одну точку, как умалишенные. Дэн сказал мне: «Про Ору ничего не рассказываем», и я кивнул в знак согласия, стуча зубами. Так мы про него никому ничего и не рассказали. Почему — не знаю. Наверное, боялись навлечь на себя несчастье.

— Tы, морячок, такими глазами на меня не смотри.

— Какими глазами? Вот этими? Так они мои собственные. Какими еще я на тебя смотреть должен?

Рыжая. Лицо, правда, в оспинках, но совсем чуть-чуть. Симпатичная, только подбородок тяжеловат. В уголке рта крошечный струп. Мне даже жаль ее стало.

— Как тебя зовут?

— Вера.

— Красивое имя.

— Хочешь пойти куда-нибудь? — спросила она. Видимо, я усмехнулся. Она взяла меня за руку: — Над чем смеешься? Надо мной?

— А у тебя есть куда пойти?

— Есть. Идем со мной, — сказала она и повела меня — золото, а не девушка — по улицам Гринвича, сквозь дождь.

Она выбрала меня на пристани — именно меня, из всех опаленных солнцем физиономий, из стада полудиких существ, на которых похожи моряки, когда возвращаются после долгих лет, проведенных в море; вытащила меня из шумной толпы торговцев, мошенников и агентов, которые вербуют матросов на корабли, — всем им хотелось урвать от меня что-нибудь. Но я уже не новичок, просто так не дамся. От вида чудесных серо-зеленых, пропитанных дождем улиц Гринвича, по которым мы шли, меня била дрожь. Какая красота, какой блеск — сердце разрывается. Я заплакал.

Она заметила мои слезы, когда мы оказались возле высокого темного дома, прижала меня к стене, прямо у входной двери, взяла в ладони мою голову и, глядя мне прямо в лицо своими серыми глазами, произнесла:

— Ну давай, поплачь как следует, шкодник.

— Не такой уж я простак. Ты меня обобрать хочешь — я знаю. Просто чтобы ты тоже знала, что я знаю.

— Ну вот и поговорили, — сказала она, отпуская меня. — Хорошо, что сразу все выяснили. Идем.

Мы поднялись по лестнице — всего один пролет, на пустынной площадке она достала из комода, стоявшего слева, свечу, зажгла ее и отворила дверь, выкрашенную коричневой краской, которая вся пошла пятнами. За дверью оказалась небольшая комнатка, почти все пространство которой занимала кровать, покрытая индийским покрывалом. Пламя свечи бросало отсветы на потолок и стены, украшенные сентиментальными картинками, изображавшими фиалок и котят, а на окне висела клетка с коноплянкой.