Звезда и старуха
Шрифт:
Началась нравоучительная доверительная беседа:
– Мой мальчик, – когда старушка восьмидесяти лет назвала постановщика шестидесяти лет «мой мальчик», он почувствовал ужасное раздражение: во-первых, он давно не мальчик, а во-вторых, с чего это она его присвоила? – Мой мальчик, когда я выбрала тебя…
«Это не ты меня выбрала», – сварливо проворчал про себя постановщик.
– Мне сказали, ты заслуживаешь полнейшего доверия. После нашего спектакля о тебе будут говорить: «Он работал с Одетт», – моя слава ляжет на твои плечи…
«Мертвым грузом она ляжет, камнем, двумя булыжниками: Одетт и провал спектакля. Надо мной все смеяться будут, пальцами тыкать. Недавно директор Театра сказал, что у него в голове не укладывается, зачем мне понадобилось взваливать на себя такую ношу, то есть приглашать тебя!»
– Будь осторожен, мальчик, моя слава – нелегкий груз. Она бросит причудливую двусмысленную тень на твою репутацию постановщика…
«Вот и я о том же».
– Прежде ты ставил оперы Моцарта, Россини, Булёза [82] – своих любимых композиторов – и вдруг после них согласился работать со мной? Странный выбор! Заметь, я назвала Булёза, но, может быть, это были другие современные композиторы, я не помню имен, мне на них плевать, все они унылые зануды…
82
Пьер Булёз (1925) – французский композитор, дирижер, ученик Мессиана и Лейбовица, писал музыку на сюрреалистические стихи Рене Шара.
«А ты уверена, дорогая Одетт, что твоя хваленая программа не занудна и не скучна?»
– Будь осторожен, мальчик, я не безымянна, я известна. Имя «Одетт» оставит пятно. Камнем, булыжником утянет тебя на дно. Многие скажут, что ты сбился с пути, вывалялся в грязи, угодил в канаву. Не спорь, я знаю, что думают обо мне в твоей среде, там эстрада считается пошлостью и бесчестьем…
«Но я-то считаю иначе, и верное тому доказательство…»
– Не возражай, я пока не выжила из ума и знаю, что ты еще вернешься к своей классике и авангарду. Что поделаешь, ты это любишь, ты этим живешь. Но сейчас мы работаем вместе, и я хочу сказать тебе одну важную вещь: мой спектакль ты поставишь по законам эстрады, безо всяких мудреных штучек! Из Одетт авангард не слепишь. Тут звезда решает – не постановщик.
Коротко и ясно. Primo [83] : ты не автор, не режиссер, ты просто-напросто постановщик! Deuxio [84] : вращайся вокруг, опекай меня, обслуживай, другого тебе не дано.
Окончив проповедь, Одетт надела наушники, подключила походный «спенсер» в гнездо с буквой «S» и заиграла беззвучно, сосредоточенно, увлеченно, будто никакого постановщика не было в номере.
Уходя, он слышал глумливую броскую поющую гирлянду:
83
Primo – во-первых (лат.).
84
Deuxio – во-вторых (лат.).
Ми ре ми ре ми си ре до ля, до ми ля си, ми соль си до…
Постановщик вернулся в бистро «На рейде». Передал Мишлин весь разговор, пожаловался, как звезда его звезданула. Ничего не утаил: то она не выжила из ума, то выжила, и вдобавок ослепла и очерствела…
– Она все равно великая, – назидательным тоном, вторя Одетт, изрекла Мишлин.
Мишлин – истина в последней инстанции, кто бы сомневался!
За 4 дня до премьеры
В воскресенье не было репетиции, значит, в понедельник не будет звука. Новый закон природы. Сутки никто не притрагивался к микшерному пульту, однако все нарушено, расстроено, гул, резонансы, уши вянут, мы опять ничего не слышим и не понимаем. Настраиваем, перенастраиваем, расстраиваемся сами, расстраиваем других, психоз паразитирует на акустике, создает помехи, уничтожает лад между людьми. Бесконечные повторы, рецидивы, обострения, громче, еще громче, нет, все заново, мы на грани нервного срыва.
Не только финансовые круги нуждаются во взаимном доверии.
С грехом пополам баланс найден, калибровка завершена, Одетт принялась за старый репертуар и давай все путать – тональности, репризы, ноты, – фальшивить, спотыкаться на каждом шагу.
Репетиция псу под хвост, настроение ни к черту, ужасно!
Постановщик объявил перерыв. Одетт догадалась почему. Стала сопротивляться:
– Нет, продолжим, сейчас все наладится.
Он настаивал: хватит!
Осветитель обесточил зал. Прожекторы погасли, звук умолк, только безжалостная неоновая подсветка осталась. Лица стали зеленоватыми, мертвенно-бледными. Лицо Одетт в особенности.
Он проводил ее до гримерной.
– Одетт, нужно отменить спектакль.
– Одетт никогда не отменяла выступлений и теперь не отменит!
Постановщик спорил, горячился, приводил разумные доводы, как будто логика могла помочь… Одетт запаниковала. Накануне она сама проявила беспощадную несокрушимую жесткость, а теперь сникла, раскисла.
– Одетт, тебе же лучше, разойдемся вовремя полюбовно.
Он пытался уговорить ее, убедить, а она в ответ умоляла его, бесконечно твердила будто заговор, будто молитву:
– Отменишь – убьешь меня, отменишь – убьешь меня…
Иногда человек впадает в транс из детского каприза.
Прошло немало времени, а уговоры так ни к чему и не привели.
Одетт сидела, напряженно выпрямившись. Она застыла, одеревенела, только губы жалко дрожали. От усталости и безысходности ее молитва превратилась в глухой упрямый назойливый речитатив:
– Отменишь – убьешь меня, отменишь – убьешь меня…
Постановщик поднес руку Одетт к губам. Стал гладить звезду, утешать как маленькую.
Когда ребенок рыдает в таком отчаянии, родители нередко в страхе сдаются.
Через час репетиция возобновилась. «Чтобы Одетт не плакала», – подумал постановщик.
Педагоги спорят: нужно уступать плачущему ребенку или, наоборот, нельзя?
Артисты единодушны: нет ничего хуже компромисса!
А как решают эту проблему люди?
Вернувшись после репетиции домой, постановщик нашел на столе записку Мартины, желтый клейкий листок «post-it»: позвонила Одетт и срочно вызвала ее к себе. С тех пор как возникла игра в императриц, Жозефину и Евгению, их величества ежедневно перезванивались и болтали точно подружки-школьницы. Детская игра, звездная игра, красота! Но в тот день случилась настоящая беда. «У Одетт нервный срыв, – написала Мартина. – Немедленно еду к ней в гостиницу!»
Жена вернулась часа через два и рассказала постановщику, что застала старушку в страшной тоске и горе.
– Он хочет моей смерти…
Мартине так и не удалось выяснить, что стряслось на репетиции.
Муж изложил все как было: акустика, ошибки, отчаяние, его решение отменить спектакль, ее упорное сопротивление, под конец – его жалкое малодушие. Они продолжат репетиции, постараются как-нибудь выступить. Постановщик не верил в успех, но…
Одетт понемногу успокоилась, Мартина собралась уходить. И вдруг с подкупающим детским простодушием звезда спросила: