Чтение онлайн

На другое утро в Палату пэров невозможно было пробиться. Должны были выступать защитники, самые лучшие парижские адвокаты, нанятые родственниками обвиняемых. Защитники выступали, и весьма успешно, но когда президент Палаты Паскье предоставил слово знаменитому Дюпону де Буссаку, адвокату Эдуарда де Монтрея, Дюпон поднялся и заявил:

— По соглашению с моим клиентом я отказываюсь защищать его.

В обстановке замешательства адвокат сел на свое место.

Тогда Паскье обратился к Эдуарду и спросил, не хочет ли он что-либо разъяснить.

— Ничего, господин президент, абсолютно ничего.

Решение Эдуарда отказаться от защиты стало полнейшей неожиданностью для графини де Монтрей и барона де Фронсака. Они были в ужасе: лишь позавчера им довелось говорить с Дюпеном де Буссаком, и они умоляли его спасти Эдуарда. Они не знали, что всего за день до защиты адвокат, встретившись со своим клиентом в тюрьме Ла Форс, договорился о новой тактике. Вернее, то была не тактика, а единственный выход, если принять во внимание взгляды Эдуарда. Говорить о своей непричастности к заговору и отсутствии доказательств вины он не мог: это оказало бы самое пагубное воздействие на его репутацию, да и вообще это была бы ложь, а лгать и изворачиваться из одного лишь страха быть осужденным Эдуард считал унизительным. Может быть, в этом был и некий расчет. Его молчание на суде оказалось предпочтительнее любого красноречия, ибо вызвало к нему жгучий интерес. Все думали: почему он отказался от защиты? В глазах дам граф де Монтрей стал настоящим героем, да и у многих членов Палаты пэров подобный стоицизм вызвал сочувствие.

Ничего этого ни графиня де Монтрей, ни барон понять не могли. Когда был объявлен приговор, они сочли это самым кошмарным следствием непонятного поведения Эдуарда на суде.

9 марта пэры в отсутствие обвиняемых вынесли свое решение: некоторые заговорщики приговаривались к каторге, некоторые — к различным срокам ссылки или тюрьмы.

Эдуард де Монтрей и Морис д'Альбон были приговорены к пяти годам ссылки в Алжире.

Адель на процессе не присутствовала, зная, что это может показаться многим нелепым и бесстыдным. Словом, откровенным издевательством над общественной моралью.

Слухи указывали на нее как на доносчицу. Ее связь с д'Альбоном подтверждала эти слухи: говорили, будто она донесла на него в полицию, потому что он не выплатил ей всё, что полагалось. То есть из жадности. Все то время, пока арестованные сидели в тюрьме и пока шел процесс, она физически чувствовала, как смыкается вокруг нее кольцо общественного презрения, даром что префект Делессер исполнял свои обещания и никому не говорил, будто мадемуазель Эрио причастна к раскрытию роялистского заговора. Были извлечены из забытья ее прошлые, выдуманные и не выдуманные низости, и ее перестали где-либо принимать, с ней даже избегали здороваться. Приемы и проституцию она решила прекратить еще раньше, но если не прекратила бы, то ощутила бы нынче всю степень общественного отчуждения.

Ее проведывали теперь только самые заядлые буржуа, которым было наплевать на всё, кроме денег, да еще люди, слепо преданные режиму Луи Филиппа. Ни те, ни другие ее не радовали. Впрочем, ее вообще ничто не трогало. И к бойкоту, который ей объявили, она оставалась в сущности равнодушна: у нее были душевные силы, чтобы вынести это.

Да, были. Несмотря на то, что на сердце у нее был камень, она вовсе не играла роль затворницы и пыталась не показывать, что стыдится или сожалеет. Она бывала во всех людных местах, дерзко и насмешливо усмехалась тем, кто теперь с ней не здоровался, старалась одеваться как можно тщательнее и наряднее, будто бросая этой роскошью вызов свету. Вопреки всему Адель хотела быть красивой и хотя бы внешностью вызывать восхищение. По ночам, когда слезы душили ее, она твердила себе: «Я выдержу это. Я должна».

Пока шло следствие, она посетила всех депутатов, с какими только была знакома, и если прославленный адвокат Дюпон де Буссак, известный сторонник Луи Филиппа, взялся защищать заговорщика, то в этом была заслуга не только Антуанетты, но и Тюфякина, через которого действовала Адель и который убедил адвоката взяться за это дело. Ничего большего, увы, она сделать для Эдуарда не могла. Муки ее были особенно тяжелы ночью, когда Адель оставалась одна и в душе ее воцарялся такой же мрак, как и за пологом кровати.

Она понимала сейчас, как легко было поступать бездумно, совершать злые поступки лишь из ревности и ненависти, и до чего теперь тяжело исправить содеянное. В ее глазах вина Эдуарда была совершенно ничтожной, вообще не стоящей разговоров. Тем более странно было осознавать, что из-за таких пустяков дело для него может закончиться каторгой.

Когда объявили приговор, она втайне вздохнула от облегчения и тотчас же стала использовать Тюфякина, чтобы добиться помилования. Ссылка в Алжир — это, конечно, не тулонская каторга, но все равно это звучало ужасно. Адель смотрела на карту, с трудом прочитывала неблагозвучные арабские названия и думала: о Господи, неужто из-за какой-то ерунды Эдуарда ушлют так далеко? К каким-то арабам, к кровавому Абд-аль-Кадиру, который убивает французов?! И ведь Эдуард вовсе не собирался жениться на Мари, это было всего лишь недоразумение! Она молилась не переставая, пока князь Тюфякин совершал очередной визит, но, увы, его усилия оставались безрезультатными. Совет министров был против каких-либо помилований, и старания Тюфякина, равно как и усердие матери Эдуарда, в конце концов не возымели никакого действия.

И тогда Фердинанд Орлеанский, с которым Адель продолжала встречаться и который немного знал о ее чувствах, посоветовал:

— Вам надо напрямую обратиться к моему отцу, дорогая.

— К королю? Но как?

— Запросто. Вы каждый вторник бываете в Тюильри. Отец очень ценит ваш голос, да и вообще у него слабость к красивым женщинам. Неужели вам нужно это растолковывать?

— Нет, я понимаю, что нравлюсь ему, — пробормотала Адель растерянно. — Но, Фердинанд, как можно осуществить то, что вы советуете? Ведь на этих вечерах всегда столько народу, и потом, все говорят, будто король не хочет помилования…

— Попытайтесь воздействовать на него юмором. — Фердинанд вздохнул: — Вероятно, мне следовало бы ревновать. Да и вообще, мне ведь вовсе не на руку помилование человека, который хочет отнять у меня трон…

— Ах, принц, — вскричала Адель, сжимая его руки, — я никогда вашего совета не забуду, а если вы еще и поддержите меня, когда я выскажу его величеству свою просьбу…

— Непременно. И помните: мой отец питает отвращение к суровым наказаниям.

Это была правда. Дуй Филипп, чей отец был казнен во время революции, подписывал помилование почти всегда, когда его о том просили, превозмогая любое министерское противодействие. И, кроме того, он вовсе не был человеком, который всегда и везде исповедует одинаковые принципы: любое обстоятельство могло привести короля в хорошее расположение духа и, соответственно, склонить к милосердию.

Дело осложнялось тем, что приговор и так считался довольно мягким — куда уж что-то смягчать? Какая-то ссылка в Алжире. Тюрьма или каторга — вот о чем стоило бы говорить.

И все-таки Адель решилась. Луи Филипп, обожавший юную красивую певицу и благодарный ей за доносительство, давно сделал Адель постоянной посетительницей Тюильри. Она явно была в милости. Король особенно любил, когда она декламировала марш, с которым Луи Филипп шел в атаку при Вальми. В один из вечеров она исполнила его, но, когда король попросил повторения, вдруг заупрямилась.

— Только в обмен на услугу, ваше величество, — заявила она, смягчая свою дерзость очаровательной улыбкой.

— Как! — возмутился король. — Говорить о делах в такую минуту?

— Об этом говорит весь Париж, сир, — скромно призналась Адель. — Позвольте и мне вставить слово.

— О чем же это говорить «весь Париж’'? — передразнил ее король.

— О пяти годах. О пяти жестоких годах, которые и заставляют сегодня сжиматься мой голос. Невыносимо петь и веселиться, когда вокруг столько жестокосердия!