Чтение онлайн

Если бы не подслушанный накануне разговор Адама с незнакомцем, я бы пришла в восторг. Балетмейстер пытался говорить со мной, даже что-то объяснить — нонсенс! Увы, я знала, что это совсем не ради моего блага, и не испытывала иллюзий. Если бы гость вдруг передумал, Адам бы охотно дал мне пинок под задницу и назначил Ди. К счастью, себя и свои амбиции он любил больше.

— Которая сцена тебе кажется самой эмоциональной? — поинтересовался Адам.

— Та, где героиня понимает, что ее предали, — сказала я без заминки и только потом осознала, откуда такой странный выбор.

Наверное, я должна была сказать, что вся прелесть пьесы в воссоединении возлюбленных, когда Кристина заносит нож, но неожиданно прощает любимого. Щемящий горько-сладкий момент перед расставанием. Увы, радость любви мне не близка, в отличие от горечи предательства. И я была уверена, что если постараюсь, то сумею вытащить из себя прошлые переживания и донести их до зрителя. Вскрыть старые, уже зарубцевавшиеся раны и показать зрителю настоящую кровь.

— Тогда с нее и начнем, — подвел итог Адам, не став придираться к моему выбору.

Вопреки ожиданиям, балетмейстер не только зачитал мне хореографию, но и терпеливо прошел под счет перед зеркалом, показывая, в какой момент как повернуться, где поднажать, а где смягчить резкость. Времени на это ушло совсем немного: к технике Адам не придирался. А вот об эмоциях рассказывал словно трехлетнему ребенку. Не доверяя. Адам рассуждал о них так долго и подробно, что мне стало страшно начать зевать или позабыть движения. А ведь так и с репетиции вылететь недолго! Прецеденты бывали. В какой-то момент я попросила остановиться и попробовать совместить хоть часть ощущений с хореографией. Однако стоило мне сделать пару шагов, как Адам застонал:

— Не-е-ет. Ты не чувствуешь и не там делаешь вдох. Перед первым шагом ты должна максимально раскрыться и набрать в легкие воздуха. Тебя шокирует новость и место, где ты оказалась. Ты задыхаешься от ужаса, по инерции ступаешь вперед, а затем застываешь, смотришь по сторонам и пятишься назад. Ты еще не до конца осознала, что происходит, что он с тобой сделал. Ты в шоке. Позволь себе это чувствовать. Боль, страх, непонимание, дикое желание вернуть все назад. Ты оглядываешься по сторонам не в поисках опасности — ты ищешь хоть что-то знакомое, то, к чему можно вернуться. Но все изменилось. Тебе должно быть больно и страшно, — драматично прошептал Адам, и у меня помимо воли волосы на руках встали дыбом. — Потеряйся, Павленюк. Будто здесь нет ничего привычного: ни зала, ни зеркал, ни меня. Ты до жути одинока. В задницу твою хваленую точность движений, дай мне хоть что-то кроме дотянутых носков и гордой осанки! Дай эмоции, да такие, чтобы слезы из глаз потекли!

Я попробовала. И снова, и снова. И каждый раз получалось либо одно, либо другое. Танцевать было просто, да и с эмоциями без танца не совсем глухо. Но совместить не удавалось. Стоило начать работать над движениями, как возвращалась школьная манера считать такты, напоминать себе дотягивать колени, смягчать руки… А только включались эмоции, как я переставала успевать за счетом и начинала путаться в движениях и падать с фуэте [фуэте — ряд последовательно повторяющихся туров в быстром темпе и на одном месте, при выполнении которых работающая нога по окончании каждого поворота на 360° открывается точно в сторону]. Балетмейстер настаивал, что дело в отсутствии чувств, что нужно больше практики, причем не хореографической, велел пробовать снова и снова, но я была ужасно недовольна собой. А хуже всего, понимала, что если попытаюсь репетировать дома, то не смогу танцевать без обезболивающих.

Спустя полтора часа разгневанных воплей Адама, когда пот заливал мне глаза, ноги горели, а от мысли, что впереди еще десять часов репетиции, становилось по-настоящему дурно, начали прибывать первые танцоры. Тогда Адам вздохнул и велел мне завтра прийти в то же время. Говорить кому-либо о том, что мы работаем не над «Рубинами», было строжайше запрещено.

И в утешение оставалось всего одна мысль: это только день. Впереди — тринадцать. Я была готова все дарованные незнакомцем две недели не выходить из зала, лишь бы получить роль. Признаться, ветреный девичий мозг уже успел задвинуть на задний план романтические бредни о госте Адама, оставив на виду важное: этот человек не прочь сделать меня звездой. Осталось только подтолкнуть его к этому своим танцем. Дать ему то, чего хотел он, и забрать свое.

Дни полетели бесконечной вереницей батманов, гран жете и арабесков, я раз за разом разбирала пуанты и вытаскивала из них слои, чтобы сделать свои танцевальные туфельки чуть менее «кусачими». Но каждый из пальцев горел огнем под тремя слоями пластыря. И я действительно достала из шкафчика припрятанный на черный день флакончик с обезболивающим. Знала, что вредно, что нужно терпеть — но не могла.

Как оказалось, Адам уже успел вложиться в свою задумку, и через несколько дней у нас появилась музыка, написанная специально для постановки кем-то из его знакомых композиторов. Мне было тяжело себе в этом признаться, но вкус балетмейстеру не изменил и треки были удивительно хороши — аж руки чесались от желания обновить плейлист. Но это оказалось не единственным нашим достижением: с аккомпанементом дело пошло куда живее, все взмахи, прыжки и прогибы встали на свое место. Нечто прежде абстрактное сложилось в единую картинку, и я впервые почувствовала себя куда комфортнее в новой роли. Это отметил и Адам.

Перед выходным, на второй день прогона новой партии под аккомпанемент, он распустил труппу пораньше, чтобы оставить время для репетиций со мной. Но не прошло и часа, как Адам неожиданно остановил музыку: велел мне возвращаться домой и приходить на следующий день к десяти. Ах да, и еще выглядеть как можно лучше.

Я ужасно оскорбилась, с минуту стояла и смотрела на балетмейстера исподлобья. Он явно издевался: лишил меня столь нужного ногам выходного, намекнул на мой якобы неподобающий внешний вид, а еще на то, как он от меня устал. Впрочем, по последнему пункту Адам довольно быстро поправился: сказал, что пусть я не Диана, но все не так плохо, а потому он дает моим ногам вечер отдыха. Вроде бы это задумывалось как комплимент, но я все равно вспылила и с трудом сдержала слова о том, что я и не могу быть Дианой: ведь я не квадратик на двух тонких лапках! Кому вообще пришло в голову вкладывать усилия в такую неказистую балерину? Не странно, что Адаму приходилось заниматься рекламой в ущерб труппе.

На момент почудилось, что балетмейстер решил меня угробить и таким образом все же взять на роль свою Ди. Я не жаловалась, но от бесконечных тренировок тело ломило нещадно, а накануне я умудрилась заснуть, опустив ноги в лед. Такое со мной случилось впервые. Я еще пробубнила себе под нос, что быть примой, конечно, очень здорово, но желательно живой.

Закрыв глаза, я десять раз повторила про себя фразу, которой утешается каждая балерина: цель оправдывает средства. Но даже это не помогало: я от чистого сердца ненавидела нашего балетмейстера. Как он вообще смел разговаривать со мной в подобном тоне? Ну ладно хореография, ладно Диана, но нападки на свой внешний вид я терпеть не собиралась. Когда-то мама вбила в меня намертво, что женская красота как броня: без нее мы уязвимы. Это стало моей мантрой. Даже после самой тяжелой тренировки наутро я вставала и собиралась, как на свидание, а затем в вагонах метро упивалась завистью встреченных женщин и восхищением мужчин — чувствами, которые идут рука об руку с балетом и знакомы мне не понаслышке. Не моя вина, что после десятичасовой репетиции любой танцор выглядит так, будто по нему состав проехался!

— Адам, — обернулась я в дверях и все-таки не выдержала. — Ты прав: я не Диана. Ей нужно напоминать о том, что женщине положено хорошо выглядеть. А у меня с этим порядок.

— Павленюк, — абсолютно нейтрально отозвался Адам. — Пошла вон!

Покидая театр, я вслух обозвала балетмейстера м*даком. Проходивший мимо мужчина не был счастлив, но мне полегчало.

Не знаю, отчего я была уверена, что подслушанный разговор избавит меня от сюрпризов, но прогадала. Это стало очевидно, когда на следующий день я повстречалась с зеленоглазым незнакомцем прямо на лестнице театра. Утром я задержалась дома, назло Адаму доводя свой внешний вид до совершенства, и теперь немного опаздывала на разминку. В результате так спешила, что чуть не врезалась в гостя. Остановилась всего в десятке сантиметров и отступила назад, сразу сильно потеряв в росте. Застыла, глядя снизу вверх и чувствуя себя очень странно. Мысли заметались в поисках объяснения появлению незнакомца в театре в выходной день, но находилось лишь одно, причем очевидное: хитрый жук Адам ускорил просмотр и сделал ставку не на труппу — только на меня. Требование выглядеть как можно лучше внезапно обрело совершенно иной смысл, пошлый и банальный. Боже, неужели Адам на самом деле подумал, будто его заставили заменить Диану исключительно из-за мужского интереса? Вот какая сволочь наш балетмейстер! Не мог предупредить? От смущения и обиды к лицу прилила кровь. Спасибо хоть за то, что я никогда не краснела ярко.

— Доброе утро, — сказал гость, откровенно забавляясь моей реакции.

— Доброе, — ответила я, мысленно отвесив себе подзатыльник. — Простите, не знаю вашего имени.

Он имел полное право не называться, но я не могла не спросить. Любопытство оказалось непобедимо.

— Вит Астафьев, — легко исправился он.

Неожиданно, но мне имя понравилось и странным образом еще больше добавило гостю таинственности. Короткое и хлесткое. Собственно, именно такое впечатление он произвел на меня во время первой встречи. Внутри снова поселилось странное, уже подзабытое предчувствие чего-то удивительного. Я всеми силами пыталась списать это на амбиции, но самообман никогда не относился к числу моих сильных сторон. Приходилось признать: я готова была кусать губы, предвкушая новую встречу с Витом. Как колокольчик, готовый зазвенеть от легчайшего прикосновения.