Чтение онлайн

— Надо будет подобрать тебе броню, когда вернемся домой. — сказал Мунин. — Тебе надо учиться жить и сражаться в ней. Бескар'гам. Вторая кожа мандалорианина.

Фалин жадно хлебал из миски. Он всегда был голоден. На вкус похлебка больше напоминала уху; это не было похоже на замечательные оладьи, которые пекла его мама, он не любил вкус рыбы, но по сравнению с теми отбросами, которыми он целый год питался в разрушенном городе — это был пир.

— Не хочу никакой брони. — пробурчал он.

— Кэл, когда ты в броне — ты можешь делать все, что недоступно обычным людям.

Мунин звал его «Кэл». На родном языке мужчины это значило что–то, связанное с ударом ножа. Мунин прозвал его Кэлом, потому что при первой их встрече Фалин попытался ударить его ножом; мандалорианин посчитал это забавным и не разозлился. Вместо этого Мунин кормил его, хорошо к нему относился и за те недели, что Фалин пробыл в лагере наемников, он почувствовал себя лучше, пусть даже он и не был счастлив.

Иногда Мунин назвал его Кэл'ика. Наемники рассказали ему что это значит «маленький клинок» и показывает, что Мунин тепло к нему относится.

— Я Фалин. — проговорил он, наконец. — Меня зовут Фалин. — Но он уже забывал — кто такой Фалин. Его дом в городе Куат казался похожим на сон, который забываешь когда просыпаешься, он был больше ощущением, чем воспоминанием. Его семья переехала на Суркарис, когда его отец нанялся обслуживать там боевые корабли KDY. — Я не хочу другого имени.

Мунин ел вместе с ним. Когда он не кричал, он и в самом деле был неплохим человеком, но он никогда не сможет занять место папы.

— Начать все сначала может быть самым лучшим, Кэл'ика. Ты не можешь изменить прошлое или других людей, но ты всегда можешь изменить себя, и это изменяет твое будущее.

Эта мысль зацепила Фалина и не отпускала. Когда ты чувствуешь себя бессильным, мысль о том, что ты можешь остановить зло, это самая лучшая вещь на свете. И он не хотел испытать подобное снова. Он хотел, чтобы все было иначе.

— Но зачем вы заставляете меня бегать и таскать тяжести? — спросил он. — Это больно.

— Чтобы ты мог справиться со всем, что бросит в тебя жизнь, сынок. Чтобы тебе никогда больше не пришлось никого бояться. Я делаю из тебя солдата.

Фалину понравилась идея стать солдатом. У него был неопределенный, но длинный список тех, кого он хотел убить за то, что они сделали с его родителями, а если ты солдат — ты можешь это сделать.

— Почему?

— Это достойное занятие. Ты крепок, умен и ты будешь отличным солдатом. Этим и занимаются мандалориане.

— Почему ты не убил меня? Ты убивал всех остальных.

Мунин какое–то время задумчиво жевал.

— Потому что у тебя нет родителей, а у меня и моей жены нет сына, поэтому нам есть смысл сделать то, что всегда делали мандалориане — мы принимаем тебя, тренируем тебя, учим тебя как быть солдатом и как самому быть отцом. Ты не хочешь этого?

Фалин долго думал над этим. Он не знал что ответить; он знал лишь, что сейчас, среди людей, он чувствовал себя более одиноким, чем тогда, когда он жил сам по себе, в руинах на Суркарисе — потому что все мандалориане казались единым целым. Они были тесно связаны между собой, словно семья. И они не убивали его родителей; они ворвались в город годом позже, когда война шла вовсю. Однако он все равно он злился, и они стали объектом его злости — до тех пор, пока не появится настоящая цель.

— Ты считаешь меня ленивым и глупым. — проговорил Фалин.

— Нет, я просто говорю это и кричу, чтобы ты вышел из себя, и заставил себя перешагнуть границы. — Мунин посмотрел как он опустошил миску и наполнил ее снова. — Потому что сила — здесь. — Он коснулся его головы. — Ты можешь заставить свое тело сделать что угодно, если достаточно отчаянно захочешь этого. Это называется стойкость. Когда ты узнаешь, насколько многое ты можешь сделать, сколь многому ты можешь посмотреть в лицо — ты почувствуешь себя удивительно, так, словно никто и никогда не обидит тебя снова. Ты будешь сильным — во всех смыслах этого слова.

Фалин хотел чувствовать себя удивительно. На полный желудок жизнь казалась неопределенной, но многообещающей — пока он не вспоминал о его матери и отце, лежащих среди рухнувших балок дома, который они снимали на Суркарисе.

Он никак не мог выбросить эту картину из головы.

Он поднялся, сполоснул миску в ведре с водой и снова сел у огня, разглядывая отцовский нож — как он делал каждый день. У клинка было три широкие грани — как у пирамиды которую растянули в стороны. Пока отец был жив — ему никогда не позволялось трогать его, и он сам научился им пользоваться, потому что ему некуда было бежать и о нем некому было заботиться. Теперь он неплохо умел метать его. Он много практиковался. Он мог попасть в любую мишень, двигалась ли она или нет.

— А как это — быть солдатом? — спросил он.

Мунин пожал плечами.

— Частенько — скучно. Иногда — страшно. Ты много путешествуешь. Ты заводишь самых лучших друзей. Ты живешь по–настоящему. И порой — ты умираешь слишком рано.

— И я должен выполнять приказы?

— Приказы сохраняют тебе жизнь.

Еще только начинало смеркаться, но у Фалина отчаянно слипались глаза, и по мере того, как угасал окружающий мир, он скользил в блаженную усталую дрему. Он попытался остаться в этом сумеречном состоянии, потому что сон немедленно приносил сновидения; но он слишком устал. В какой–то момент он ощутил что его подняли и несут, но он не проснулся полностью и последним, что он почувствовал было то, что его укладывают в одной из землянок на ворох теплых одеял, пахнущих машинным маслом, дымом и сушеной рыбой.

И вот тогда снова пришло сновидение. Он знал что он спит, но это не помогало.

Он вошел в парадные двери дома на Суркарисе; стены были разбиты вдребезги и рухнули, только лишь двери остались невредимы, и он не понимал что то, во что он наступил, было его матерью — пока не увидел обрывки ее любимой синей куртки. Он оглянулся, разыскивая отца.

Папа лежал рядом с остатками окна, и Фалин понимал, что что–то не так, но ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать что у отца нет большей части головы. Он присел рядом, чтобы снять нож с его пояса, и ему показалось что отец пошевелился.

На этом он всегда просыпался. Это было не так, как в жизни — он целую вечность топтался рядом с телами прежде чем решился убежать, спрятаться, и забрать нож, чтобы защитить себя — но во сне все было быстрее, отчетливей, и страшнее. Он вздрогнул, просыпаясь с отчаянно колотящимся сердцем.

— Папина голова… — всхлипнул он. — У папы разбита голова…

Мунин прижал Фалина к груди.

— Все в порядке. — прошептал он. — Я здесь, сынок. Я здесь. Это просто плохой сон.

— Я хочу, чтобы это прекратилось. Я не хочу больше видеть папину голову.

Фалин вцепился в него и рыдал, пока у него не кончилось дыхание. Мунин не накричал на него за то, что он плакал. Он просто держал его, пока он не затих.

Потом Фалин заметил, что трехгранный нож висит на его поясе, в новых кожаных ножнах. Он не помнил когда они появились.

— Это прекратится, Кэл. — проговорил Мунин. — Обещаю. И никто не обидит тебя пока я рядом. Ты вырастешь сильным, и ты будешь счастлив.

Фалин решил, что он не прочь называться Кэлом, если это прогонит кошмары. Каким–то образом эти две вещи были связаны: если он перестанет быть Фалином, он перестанет видеть тела своих родителей. Мунин Скирата говорил так уверенно, и казался таким сильным и надежным, что Фалин поверил ему. Ты можешь измениться, если захочешь этого. Ты можешь все что угодно — если ты этого хочешь.