Звездный король. Машина смерти
Шрифт:
— Хм, — произнес Джерсен. — Вы неравнодушны к этому Сиону Трамбле?
— Да. Он добр, великодушен, отважен. Ему бы не пришло в голову ограбить даже Обменный Пункт.
Джерсен горько улыбнулся:
— Я, пожалуй, ближе к Кокуру Хеккусу… А что вы можете сказать об остальной части планеты?
— Везде свои обычаи и нравы. В Бирзуле Годмас содержит гарем из десяти тысяч наложниц. Каждый день он забирает в гарем десять новых девушек, а других десять отпускает или, если он в плохом настроении, велит их утопить. В Галастанге на окрашенном киноварью алтаре диаметром в сорок пять метров и сорок пять метров высотой возят по всем улицам Божье Око. В Латкаре дворяне содержат рабов-бегунов, специально выращенных и обученных для знаменитых Латкарских бегов. Тадоуски строят свои деревни на самых неприступных вершинах и сбрасывают в пропасть больных и калек. Они самые яростные воины на Фамбере. Они поклялись сокрушить стены Аглабата и преуспеют в этом, ибо Бурые берсальеры не могут им противостоять.
— Вы когда-нибудь видели Кокура Хеккуса вблизи?
— Да.
— Как он выглядит?
— Дайте мне карандаш и бумагу, я нарисую вам.
Джерсен принес набор для рисования. Ифигения провела несколько пробных линий, затем принялась за работу. Линия следовала за линией, и постепенно на бумаге появилось лицо, интеллигентное, настороженное, с высоким лбом, большими пристальными глазами; волосы были пышными, темными и блестящими, нос — коротким и прямым, рот — довольно маленьким. Ифигения несколькими штрихами набросала фигуру, изобразив человека несколько выше среднего роста, с широкими плечами, узкой талией и длинными ногами. Туловище вполне могло принадлежать Билли Уиндлу или Зеуману Отуалу, но лицо нисколько не напоминало резкие проницательные черты Зеумана Отуала, а Уиндла Джерсен не мог разглядеть издали.
Пока Джерсен изучал рисунок, Ифигения наблюдала за ним. Вздрогнув, она прошептала:
— Я не могу понять жестокости, ненависти, убийства. Вы пугаете меня почти как Кокур Хеккус.
Джерсен отложил рисунок в сторону:
— Когда я был ребенком, мой дом разрушили, а всю семью, кроме дедушки, убили. Уже тогда я понял, что мой жизненный путь определен: я должен одного за другим убить тех пятерых негодяев, которые организовали налет. Это — моя жизнь, и другой у меня нет. Я не зло, я за пределами добра и зла, я Машина Смерти, созданная Кокуром Хеккусом.
— И я имела несчастье оказаться нужной вам, — вздохнула Ифигения.
Джерсен улыбнулся:
— Возможно, вы предпочтете быть нужной мне, а не Кокуру Хеккусу, поскольку я всего лишь прошу указать мне путь к Фамберу.
— Вы очень галантны, — ответила Ифигения, и Джерсен не понял, иронизирует она или нет.
Впереди ослепительно пылал белый Сириус, а рядом с ним мягким желтым свечением горела звезда, которая взрастила человеческую расу. Ифигения грустно разглядывала ее, затем повернулась к Джерсену, будто собиралась спросить его о чем-то, но, видно, передумала и не произнесла ни слова.
Джерсен указал на Ахернар, центр созвездия Эридана.
— Точка, находящаяся в 11,25 к северу от линии, соединяющей Сириус и Ахернар, и будет галактическим севером. Но стихотворению минимум тысяча лет, так что сначала нужно определить, где был Сириус тысячу лет назад. Это несложно. Потом нужно определить видимое тысячу лет назад положение Ахернара. Используем обе точки, возьмем к северу от этой линии на 11,25 и будем надеяться на везение. А поскольку я уже закончил вычисления…
Он осторожно подкрутил верньеры, и Сириус на экране резко сместился в сторону. Привод отключился. Джерсен тщательно сориентировал корабль и вновь включил его. «Старскип» и его пассажиры, освобожденные от инерции и эйнштейновских ограничений, начали почти мгновенное скольжение вдоль создаваемого кораблем разрыва в ткани Вселенной.
— Теперь мы должны ждать появления шести красных звезд. Они могут стремиться к голубой звезде или нет, они могут быть по правому борту или нет… Мы не знаем, как должна быть сориентирована вертикальная ось корабля…
Время шло. Ближайшие звезды скользили на фоне более отдаленных, которые, в свою очередь, скользили на фоне совсем уж далеких искорок звездного света. Джерсен нервничал. Он усомнился в том, что Ифигения правильно воспроизвела в памяти стишок. Девушка в ответ лишь пожала плечами, показывая, как мало это ее заботит, и предположила, что Джерсен ошибся в вычислениях.
— Сколько длилось ваше путешествие в Обменный Пункт?
Джерсен уже спрашивал об этом раньше, но она всегда отвечала неопределенно. Ничего нового не добавила и на этот раз.
— Я много спала. Время летело быстро.
Джерсен начал думать, что, руководствуясь стишком, они отправились совершенно в другую сторону и что Ифигении это прекрасно известно.
Девушка чувствовала его недоверие, и потому глаза ее блеснули торжеством, когда она указала на шестерку красных гигантов, выстроившихся в чуть изогнутую линию с яркой голубой звездой на конце.
Джерсен в ответ лишь проворчал:
— Ну что ж, они, вроде бы, и впрямь по правому борту, так что и стишок, и вычисления были недалеки от истины. — Он отключил привод Джарнелла, и «Старскип» неподвижно повис в пустоте. — Теперь поищем скопление звезд, похожее на кинжал, возможно, его видно невооруженным глазом.
— Вот оно, — указала Ифигения. — Фамбер уже близко.
— Откуда вы знаете?
— В Жантилье мы называем скопление, похожее на кинжал, Божья Лодка. Хотя отсюда оно выглядит немного иначе.
Джерсен развернул корабль к «рукояти» и опять включил привод, корабль скользнул вперед. Теперь они летели прямо сквозь скопление, со всех сторон их плотно окружали звезды, пока корабль не выбрался в более свободную область.
— Факт, — заметил Джерсен, — что мы на краю Галактики: «под рукоять по краю лети…». Где-нибудь впереди должен засиять Фамбер.
Впереди сверкала небольшая россыпь звезд.
— Звезда должна быть класса G8, оранжевая, — пробормотал Джерсен. — Которая из них оранжевая? Ага, вот она.
Оранжевая звезда появилась на экране чуть левее и ниже перекрестия. Джерсен отключил привод Джарнелла и настроил телескоп, который показал единственную планету. Он прибавил увеличение, и на экране появились моря и континенты.
— Фамбер, — произнесла Алюз Ифигения Эперже-Токай.
Глава 10
Среди человеческих качеств есть такое, которому трудно даже дать точное название. Не исключено, что оно самое благородное из всех качеств. Оно включает в себя нечто большее, чем просто доброту, душевную чуткость, щепетильность, глубину и постоянство чувств, самоотверженность. Это сопричастность всей совокупности ощущений, испытываемых другим человеком, это сопричастность жизни человеческого рода. Такое качество является неотъемлемой чертой любой гениальной личности, которое никоим образом не может быть приобретено в процессе обучения, ибо обучение в данном случае есть переход от возвышенного к комическому (как, например, препарирование бабочки, спектроскопия заходящего солнца, психоанализ хохочущей девушки). Попытка воспитания подобного качества обречена изначально: когда приходит ученость, исчезает поэзия. Насколько зауряден интеллектуал, не способный чувствовать! Какими банальными кажутся его суждения в сравнении с мудростью простого крестьянина, черпающего силу, подобно Антею, из эмоциональной сокровищницы всего человечества! По своей сути вкусы и предпочтения интеллектуальной элиты, выработанные в процессе обучения, насквозь лживы, искусственны, схоластичны, оторваны от жизни, неглубоки, безапелляционны, запутаны, бесплодны и лицемерны.
Анспик, барон Бодиссей. «Жизнь», том 4.
Отзывы критиков на труд барона Бодиссея «Жизнь»
Монументальное произведение, если вам по душе монументы. Перед глазами неотвязно возникает скульптурная группа «Лаокоон» с центральной фигурой доброго Барона, мучительно корчащегося в попытках разорвать путы здравого смысла, в компании стремящихся к тому же самому наиболее ревностных его почитателей.
«Панкретик Ревю», Сан-Стефано, Бонифас,
Чудовищно громоздкий агрегат проглатывает знания целыми тюками, весь дрожит и стонет, перемалывая их, а затем выплевывает результат своей бурной деятельности — тощие клубы разноцветного едкого дыма.