Чтение онлайн

— Знаю, доктор, спасибо. — Я с трудом подавил искушение добавить: «С основами планетологии знаком».

— Так вот, — продолжал Тоу, нимало не смутившись, — по моим подсчетам получалось, что Самаэль не мог претерпеть афро-трансформации. Да, хи Геркулеса — горячее Солнца, поток ультрафиолета от нее сильнее, а солнечная постоянная на расстоянии орбиты Самаэля — больше, но… на поверхности планеты тяготение составляет полтора «же», ее масса — две с половиной земных. Все компенсируется. Нынешняя атмосфера третьей планеты Адоная — это и есть артефакт, самый большой из найденных.

Я подхватил челюсть. Действительно, если ученый сумеет подтвердить свою гипотезу фактами, слава в узких кругах предтечепоклонников ему гарантирована. Вот только…

— А почему тогда вокруг Самаэля нет спутниковой оболочки? — поинтересовался я скептически. — Если это была колония…

— До сих пор мы нашли только одну более-менее сохранившуюся оболочку, реликт последней волны, в системе 82 Эридана, — парировал Тоу, — и то потому, что условия ее существования можно назвать тепличными — лишенная атмосферы и спутников планета, судя по всему — передовая база. Здесь, с другой стороны, мы имеем массивную луну, вносящую орбитальные возмущения, и протяженную мезосферу — тормозящую среду… я удивлюсь, если хоть один спутник, даже на очень высокой орбите, просуществует в таких условиях больше десяти-пятнадцати тысяч лет, в то время, как речь идет о миллионах.

— Хорошо, — уступил я, — но куда, по-вашему, делся водород?

— Чтобы объяснить этот эффект, я предположил, что Предтечи, основавшие базу в системе Адоная, имели возможность регулировать излучение звезды, — заключил китаец. — Эту гипотезу я и высказал господину Тоолайнену… и мне показалось, что он отнесся к моим словам весьма благосклонно. Но после его отъезда я так и не получил из центра Шайен никаких распоряжений и вынужден был опуститься до… извините, мелкого интриганства…

— Могу вас заверить, — деревянными губами вышептал я, — что к вашим словам отнеслись действительно со всей серьезностью.

Оборвав связь, я уткнулся лицом в ладони, не обращая внимания на панораму иконок, испестрившую веки изнутри. Еще как серьезно! Если уж директорат взялся искать в системе Адоная машину, способную разжигать — а значит, и гасить — звезды…

Я по-прежнему не верил в богмашину Предтеч. На мой взгляд, Лайман Тоу банально увлекся — есть множество способов закачать избыток тепла в атмосферу, и поддувать для этого ядерную топку светила вовсе не нужно. Эффект убегания действует с положительной обратной связью — как и вымерзание миров вроде Габриэля; единожды вступив в силу, он за очень короткое по астрономическим меркам время превращает планету в углекислотный парник.

Но мне верить не обязательно. Достаточно, чтобы поверил кто-то на Земле.

И колония превратится в поле боя.

Превратилась.

Как можно найти убийцу среди солдат, чьи руки — сплошь в крови?

От дамбы несло гниющей листвой.

Я поднял взгляд — земляная насыпь, напрочь скрывшая древнюю бетонную стену, громоздилась надо мной, отсекая половину блеклого, тускло светящегося неба, склонившегося над нею низко-низко. Где-то над головой плескалась вода. С каждым ударом волны о размокающий берег накатывал запах: преющие на корню побеги стрелолиста, человеческие испражнения, тухлая рыба, какие-то химикалии — лагуна уже давно превратилась в исполинский лабораторный стол для занятий по органической химии, но проклятая водяная трава продолжала расти, словно не замечая этого, а толстожорики продолжали тупо проедать себе дорогу в болоте. Естественных врагов у выведенных генженерией рыб не осталось — отравились давно. Даже бесноватые городские вороны не трогали выброшенные на берег тушки.

Небо — и то пошло пятнами, словно от аллергии на испарения, стоящие над разлившейся теплой рекой. По его волдырям и синякам я мог бы составить карту города, даже если бы та не была впечатана в мои нейроны годами.

Здесь я вырос.

Надо мною простиралось обширное темное пятно на экране облаков — полуразрушенное гетто нелюдей, на окраине которого стоял мой дом. В сторону моря облака разгорались, отражая свет городских кварталов. Ещё несколько ярких пятен разбросано тут и там, в мнимом беспорядке, и, если присмотреться, можно было заметить соединяющие их расплывчатые линии понтонных трасс. Это жилые поселки, хорошо освещенные ночью, — в особенности ясно видны прожектора на ограждениях. Как ни стараются их обитатели сделать вид, что их островки — анклавы Ядра в солоноватом болоте, сожравшем большую часть страны, — забор из колючей проволоки не позволяет воспринимать всерьез их претензии. В цивилизованной Европе проблему нелюдей решают гораздо более тонкими способами: например, предоставляя им частичное гражданство, чтобы выбить под эту марку увеличение народоэкспортных квот.

Особенно нелепо смотрятся потуги горожан в сравнении с настоящим анклавом. Башни Кристофорсберга пробивают облачный полог насквозь и полыхают так ярко, что свет верхних этажей пронизывает тучи как солнце. Они видны даже отсюда, за добрых тридцать километров. Дримтаун — высокотехническая зона — обустроен правительством Единой Европы. У местных лилипутов не хватит денег даже на то, чтобы накрыть колпаком фундамент старой русской крепости, лежащей в основании небоскребов. Строители Кристофорсберга сделали больше: превращенная в музей крепость закатана в шарик из бронестекла. Башни уходят корнями глубже, во многосотметровые слои осадочных пород, едва не цепляясь за гранитный щит древней Балтийской платформы.

В другой стороне на облаках виднеется размытое пятно-баранка. Мне не надо оборачиваться, чтобы его видеть: оно, словно глаз, буравит мне спину невидящим взглядом. Там, на окультуренной свалке, расположено имперское посольство: не дипломатическая миссия, а целый средневековый город со своей крепостной стеной и кафедральным собором взамен снесенного полтора столетия назад городского — там теперь стоит уродливый истукан, символизируя, кажется, «нерушимое единство мировой цивилизации» или еще какую-нибудь благоглупость в том же духе. На мой взгляд, куда лучше единство мировой цивилизации символизирует — и поддерживает — голубой мундир работника Колониальной службы, который я сегодня надеть никак не могу. Вместо этого на мне термокурточка и повышенной маркости штаны, более уместные в фешенебельном гей-клубе.

Город растянут между двумя полюсами — дримтауном и посольством — так сильно, что начинает рваться. Сквозь прорехи глядит изнанка, прелая вата, где копошатся насекомые. Власти называют эти места «проблемными кварталами». Я предпочитаю честные определения — трущобы и гетто.

В одном из этих кварталов мне назначена встреча — здесь, у дамбы.

Странно, что мой карманный стукач — пока не включена фиксация и начальство не может ненароком уловить невысказанные мысли, я позволил себе воспользоваться запретным словом взамен официального «информатор» — выбрал такое неподходящее место. Конечно, здесь не надо опасаться камер слежения. Соседние дома, подступившие к берегу почти вплотную, хотя и пережили с полдюжины реконструкций, все же не подключены к единой сети; даже мой секретарь — кибернетический помощник под черепной крышкой — с трудом находит несущую частоту, чтобы связаться с ближайшим ретранслятором. Из любопытства я велел интелтронике указать мне, где расположен сетевой хаб, и поверх поля зрения вспыхнула на перекрестье тонких зеленых линий белая точка — там, где, как я знал, торчали из воды опоры рухнувшей телевышки. Когда-то она могла поспорить высотою с башнями дримтауна, но тогда не было небоскребов и лагуны тоже не было, а был остров, на котором какие-то шуты выстроили жилой комплекс — теперь опустевший, обвалившийся краями, заросший гнилым мхом…

Я вывел индикатор часов на вживленные под роговицу экраны, слегка прищурившись, чтобы не выдать себя синеватым блеском в глазах. Действуя под прикрытием, приходилось соблюдать особую осторожность. Привычка пользоваться нейраугментами по любому поводу (и без) сыграла дурную шутку не с одним колониальщиком. Если в более-менее благополучных странах Ядра вживленные интелтроны заменяли переносной инфор любому менеджеру среднего звена, то на Периферии аугментированных, случалось, убивали по малейшему подозрению, невзирая на страшные предметные уроки, которые давала Служба всякий раз, как жертвой становился ее работник. А укрыться от ее взора удавалось немногим.

Вот и сейчас: куда же запропастился этот клятый… ладно, пусть будет «информатор», хотя любой империалист меня бы к стенке поставил за глумление над русским языком?

Прикинув пропускную способность хилого аплинка, связавшего мой секретарь с городской сетью, я подал запрос в отдел «Эшелон». Обычно отклика приходилось ждать минуты три — я не настолько важная шишка, чтобы сеть исполняла мои команды без промедления, — но в тот вечер судьба мне благоволила, и картинка проявилась под веками спустя едва ли пять секунд. Сотни спутников, снующих над нашими головами, держат под наблюдением каждый квадратный метр земной поверхности, и облака для них — не помеха. Синтезированное по данным с радаров и тепловых камер изображение выглядело странновато по сравнению с обычной фотографией, но вполне узнаваемо. Улочки вокруг меня были пусты — только в отдалении просверкивали медленно плывущие в душной, наполненной комариным звоном мгле инфракрасные следы прохожих. Одна пара продвигалась с особой целеустремленностью, следуя только ей ведомому маршруту сквозь россыпь старинных домов, похожих на столь же древние кубики, брошенные ленивой рукой. Я запросил местный узел — точно, патрульные. Теперь понятно, почему туземцы попрятались куда-то.