Чтение онлайн

А Нуца?

Нет, Нуца реальная, во плоти жила в этом городке и работала в почтовом отделении. После развода она поселилась в общежитии железнодорожников и так там и осталась в маленькой комнатенке на первом этаже. Еще в пору замужества Нуцы поговаривали о ее связи с начальником почты. Мака не верила этому. Если она действительно любила другого, развелась бы. Вскоре они действительно разошлись, но начальника к тому времени перевели в другой район. «Жалко девчонку, если из-за него осталась одинокой…»

Мака почувствовала прикосновение мягкой ладони под мышкой.

— Нуца?!

— Да, я. Почему ты так удивилась?

— Как живешь, Нуца? — спросила Мака, чтобы не заговорить сразу о Тхавадзе.

— О чем ты говоришь! — отмахнулась Нуца. — Хорошо, что приехала.

— Я все равно должна была приехать. Отец тоже нездоров.

— Джумбер совсем плох. Какая жалость, Мака, какое несчастье. Сердце кровью обливается. Да что я! Весь город плачет над ним…

— Что? Безнадежно?

— Не знаю. Очень близко от сердца пуля прошла.

«Боже мой…»

— Ну, а как сейчас?

— Да пока жив. Эти два дня я тебя ждала, не могла к нему пойти — увидит, подумает, что и ты приехала…

— Почему он говорит с тобой об этом?

— Мака, дорогая, я же и раньше знала…

— Что ты знала?

— Никому, кроме меня, он ни слова, неужели ты хочешь, чтобы и я не дала человеку открыться?.. Только его отвезли в больницу, в тот же день на завод примчалась ревизия: думали, колоссальная растрата.

— Из-за чего же он стрелялся, если не из-за растраты?

Нуца взглянула Маке в глаза и улыбнулась с какой-то гордостью.

— Пойдем, Мака, дорогая, дома поговорим. Ведь такая беда, но не думай… Когда я вижу тебя — я радуюсь. Женщина должна быть такой, как ты. А я?.. Что я? — Нуца махнула рукой и свернула к железнодорожному полотну. — Пойдем сюда — так короче…

«Несчастная, приехала из-за него, и так и не повидала. Наверное, я жалкая, слабая, трусливая, — думала Мака, оставшись одна после ухода Нуцы в зале ожидания вокзала. — А он может пожертвовать жизнью ради любимой. Я не смогла даже ночью, даже тайком пойти к нему, зайти хотя бы на минуту. Не стесняясь, не боясь встретить там брата или знакомых. Возможно, я и пошла бы, если б любила его. Или нет? Я хочу переодетая идти по темным улицам, и чтобы подкупленный сторож открывал мне потайную дверь, хочу изменять… Но чтоб это было рассказанное или читанное, не чьи-то приключения, нет — мои, но не совершенные на самом деле… Я с трудом заставила себя не запрещать Нуце сказать умирающему — Мака приезжала из-за тебя. Хорошо еще, что Нуца не спросила, говорить или нет, а то могла бы и запретить — с меня станет. Может быть, я вообще недобрая, черствая, холодная, вообще не могу любить? Не знаю, я знаю только одно: сейчас, как только подойдет поезд, войти в вагон, найти свое место и утром, когда Гено встретит меня на вокзале и спросит, как я съездила, не говорить ему неправды. Я не должна делать ничего, что пришлось бы скрывать. Не знаю, хорошо это или плохо, но такой уж я родилась на свет… Никого я не боюсь так, как себя… Нуца не выдаст меня. Если б я повидала Тхавадзе, а Гено сказала бы, что просто заглянула по пути, узнать, как директор Бичи, возможно, он и поверил бы, но я не могу… Пока я не выяснила определенно, из-за чего он стрелялся, я больше думала о нем; я и сейчас думаю, но спокойнее, потому что мое самолюбие удовлетворено. Может быть, именно за этим я и приехала сюда?.. Господи, — Мака остановилась в углу зала ожидания, сжала пальцами виски и посмотрела в окно. — Я столько думаю последние дни, что совсем отупела. Уже битый час торчу здесь и не слышала ни одного поезда. Хорошо, что у меня билет в купейный — в это время народу будет мало, прилягу на койку и заставлю себя поверить, что уезжаю навсегда. Поезд уже скоро. Хорошо, что я не задержала Нуцу. Ни к чему ей слоняться тут до полуночи — завтра человеку на работу. А Джумбера она успела повидать. Наверное, спешила порадовать — Мака приехала! Это все, что я сделала в своей жизни для человека, смерть которого, как говорит мама, лежит «на нашей совести». Не на нашей, а на моей… Я очень устала и обмякла. Как только войду в вагон, прилягу и ни о чем не буду думать, даже о том, что сказать завтра утром Гено. Какое имеет значение, что я скажу… Мне нечего скрывать».

Когда прибыл поезд и, вкрадчиво поскрипывая тормозами, остановился перед платформой, Мака первой вошла в вагон и закрыла за собой двери купе.

«Хоть бы больше не пришел никто», — подумала она и села. Отвернулась к окну. Потом положила голову на столик. Столик оказался прохладным.

Косой яркий свет, падающий снаружи, освещал купе больше, чем тусклая лампочка в потолке.

«Когда поезд отъедет от станции, я успокоюсь. Хорошо, что Нуца взяла билет в купейный. Меня даже близко к кассе не подпустила, — «незачем тебе толкаться». Бедненькая, у нее очень доброе сердце. Неужели, если б я силой не выпроводила ее, она прождала бы со мной до отхода поезда? Что ж, ей жалко Тхавадзе. Тхавадзе и мне жалко, но Нуца может оказать ему услугу, помочь, и помогает. А что могу я? Выживет, сказала она… Хорошо!.. Если б он умер, я извелась бы. Все эти дни я даже не понимала толком, что произошло. Или не знала, из-за чего. Шутка ли — застрелился! Упаси меня бог причинить боль даже цыпленку!»

«О-о, как невыносимо долго стоит здесь этот поезд! Кажется, больше, чем из-за Тхавадзе, я из-за него не люблю приезжать сюда».

Дверь купе открылась.

Мака догадалась по звуку, что ее открыла мужская рука, и, не оглядываясь, подложила локоть под голову.

«Я сижу на своем месте, — подумала она, не очень переживая свою невежливость в отношении случайного попутчика. — Стоит и держится за ручку двери. Никак не решит, закрыть или оставить открытой. А может быть, раздумывает, не поискать ли свободного купе. Лучше мне не оборачиваться, а то и вовсе не уйдет. Все-таки какой это ужас: стоит им столкнуться с одинокой женщиной, как тут же появляется мысль: а не выйдет ли что-нибудь. Он не знает, что где-то Тхавадзе борется со смертью… Если б люди в открытую видели, что у кого на душе, тогда или вообще не стоило бы жить, или перевелись бы несчастные на свете… Но почему он все-таки не садится?»

Тихо, неслышно закрылась дверь.

Мака резко обернулась. Голова ее пришлась низко, на уровне пиджака вошедшего мужчины. Она так и оцепенела. Медленно приподнимаясь, она увидела пустой левый рукав, болтающийся вдоль тела, пиджак, растопыренный забранной рукой, распахнутый ворот сорочки и, наконец, выпрямившись во весь рост, — лицо.

«Тхавадзе?!. Нуца завидует мне!»

Опираясь на ручку двери, Тхавадзе не шелохнулся. В свете лампочки он стоял белее полотна.

«Боится отпустить руку, чтобы не упасть. Хоть бы я могла его полюбить… Наверное, за это упрямство я и ненавидела его…»

Мака смотрела на белую маску, прорезанную в двух местах — оттуда, изнутри мерцали ввалившиеся глаза Тхавадзе.

Звон колокола привел ее в чувство.

— Джумбер! — тихо сказала она, шагнула к нему и остановилась. — Джумбер! — повторила она со сдержанной лаской. — Тебе ведь передали, что я приезжала из-за тебя… — Она подошла еще на шаг, не отрывая взгляда от его лица: «Закроет глаза и — покойник…» — Я даже к отцу не зашла…

«Что мне делать, если поезд тронется?»

— Джумбер!

«Нужно как-нибудь вывести его и проводить, чтобы не упал».

— Уходи! Уходи сейчас же, или я навсегда забуду тебя! — Она подошла, разжала его пальцы на металлической ручке и открыла дверь. Потом обняла за плечи и вывела в коридор. — Скорее, поезд вот-вот тронется! Скорее! — Коридор был пуст, но идти бок о бок было неловко.

— Скорее! — твердила Мака. — Скорей!

Грудь Тхавадзе пахла знакомыми запахами мазей, йода и больницы.

«Этот если выживет и я не переменюсь к нему, снова будет стреляться…»

Где-то залился свисток.

— Скорее, Джумбер! Скорее!

Проводник с перрона потянулся ей на помощь.

— Что? Плохо стало?

— Да, да. Плохо.

— И вы остаетесь?.. Гражданка!

— Нет. Я нет. Я сейчас.

Она довела его до входа в зал ожидания, там даже толкнула слегка и побежала назад. Поезд достаивал последние секунды. Она поднялась на верхнюю ступеньку подножки.

«Только бы не вернулся! Только бы он не вернулся! И никак этот поезд не уйдет отсюда!..»

— Слава богу! — сказала она поднимающемуся по ступенькам проводнику.

Тхавадзе, как в раме, застывший в дверях зала ожидания, медленно поплыл назад.

Поезд еще не набрал скорость, когда Мака вернулась в вагон и, налетая на окна и закрытые двери купе, побрела по коридору. Добравшись до своего места, она как подкошенная села и прислушалась к стуку колес.

«Почему я сама не купила билет? Неужели Нуца позвонила и сообщила номер вагона? Хотя разве могла она подумать, что он — полуживой — встанет и помчится за мной. Кто бы мог вообразить такое? Он тверже и непреклонней меня. И я ненавидела его… Может быть, не сознавая сама, ненавидела из зависти. Мне и сейчас кажется, что он гонится за мной по пятам…»